22. «Все пропало!»

22. «Все пропало!»

Хорд отправился искать короля, и Левенхаупт последовал за ним. Вскоре король нашелся: он сидел верхом на лошади Ертты, положив забинтованную ногу ей на холку. Рана обильно кровоточила. При виде генерала Карл сделал любезное выражение лица и приветствовал Левенхаупта вопросом: «Вы живы?» «Да, всемилостивейший Государь, — отвечал генерал, — учитывая наше положение, я бы сказал, к сожалению, жив». Они обсудили ситуацию: Левенхаупт считал, что на поле битвы делать больше нечего и следует собрать вместе как можно больше людей и тогда уже двигаться к обозу. Сомнения были лишь в том, отыщут ли они дорогу. На прямой вопрос Карла, знает ли он путь туда, генерал ответил отрицательно. Начали опрашивать всех подряд: нет ли кого, кто мог бы провести отряд в Пушкаревку? Вскоре удалось найти двух человек из Валашского полка, которые объявили, что знают путь.

Вид довольно большой группы людей, прекративших бегство, удивительно подействовал на окружающих. Около короля образовалось затишье, как бы око урагана. Толпа бегущих солдат остановилась. К ним начали примыкать отставшие и раненые. Высшие офицеры установили, что большинство подтягивавшихся пехотинцев были с левого фланга, тогда как от пехоты правого крыла не было видно никого или почти никого. Как заметил Левенхаупт, они, «верно, большей частью полегли». Остатки ратников с правого фланга собрал под своим началом молодой лейб-гвардейский офицер, который и привел их к королю. Однако отряд его представлял собой жалкое подобие былого воинства: в нем насчитывалось всего несколько сот рядовых, причем едва ли не все были ранены. Среди командиров в живых остался лишь этот молодой офицер, прочие, по свидетельствам очевидцев, погибли до последнего человека.

К конвою короля приставали и кавалерийские части. Многие из них вообще не участвовали в битве. Воины утверждали, что не получили никаких приказов и просто поддались всеобщей панике. Но отнюдь не все присоединялись к растущей королевской свите по доброй воле. Против некоторых пришлось прямо-таки применить насилие. Посланник короля Станислава при главной квартире Карла XII, польский граф Понятовский усмотрел неподалеку два эскадрона шведских кавалеристов, без видимой цели слонявшихся вокруг. Нагнав конников, граф призвал их командира взять своих людей и проследовать за ним к королю. Командир отказался. Тогда Понятовский выхватил шпагу и приставил ее острием к груди офицера. Ошеломленный этим приемом славянской аргументации, офицер вместе с эскадроном поскакал за польским графом и примкнул к королевскому конвою. Увидев, что его полку прибывает, и испытывая головокружение от жары, усталости и потери крови, король завел речь о том, что теперь он сам в состоянии повести шведов в бой: он, дескать, уже сидит верхом и у него есть армия — и пехота, и конница. Но эти разглагольствования были всего лишь бравадой, плодом омраченного рассудка нашего героя: отступление не замедлило продолжиться, хотя и более стройными рядами. К обозу! Если, конечно, удастся до него добраться.

Однако пока основная часть шведской армии отступала, находясь в данный момент неподалеку от прогретого солнцем Будищенского леса, некоторые отряды еще дрались на поле битвы. До отступающих доносилась трескотня мушкетных выстрелов. Карл Магнус Де Лаваль со своими молодцами и два других эскадрона его драгунского полка по-прежнему сражались, задерживая наступающую русскую конницу. Заняв позицию в конце узкого крутого оврага, они отбивали одну атаку за другой, чем мешали русским добраться до прохода у себя в тылу, того самого прохода, который недавно миновал со своим отрядом король и в котором до сих пор была тьма-тьмущая беглецов. Фактически драгуны Де Лаваля дрались по принуждению, поскольку дефилей был забит и им не оставалось ничего иного, кроме как смирно ждать, пока подойдет их черед.

Вынужденные малым числом сдерживать сильный натиск, они с радостью встретили подъехавший к ним эскадрон из драгунского полка Ельма. Русские драгуны тем временем повторяли свои попытки прорваться, однако стоило шведским конникам изготовить карабины, то есть поднять их на бедро, как противник отступал. Русские наскакивали, шведы поднимали ружья, и русские ретировались. Это продолжалось минут пятнадцать, прошедшие в беспокойном ожидании, когда же освободится проход, и наконец он все-таки освободился. Шел одиннадцатый час. «Господин капитан, за кавалерией подходит их пехота», — предупредили драгуны Де Лаваля, В тот же миг ряды неприятельской конницы расступились, и сзади действительно оказалась русская инфантерия, подкравшаяся за спинами своих эскадронов. Стальные зрачки мушкетных дул нацелились на шведских драгун, воздух разорвал грохот залпа. Де Лаваль заметил, что русские начинают окружать их. Задерживаться здесь дольше было незачем, проход освободился, и драгуны эскадрон за эскадроном стали отступать. Первым оттянулся полк Ельма, за ним подразделения Штернбаха и Тунгельфельта. Замыкали строй драгуны Де Лаваля. Они в страхе и нетерпении кричали: «Господин капитан, раз мы последние, не миновать беды!» Командир, как мог, успокаивал их, но времени на разговоры не было. Вперед выслали самое ценное: в голове эскадрона скакал со штандартом двадцатипятилетний немец из Штеттина, корнет Йохан Якоб Шульц. Остальные колонной потянулись следом.

Для прикрытия отхода Де Лаваль назначил в арьергард самого себя, финляндского фельдфебеля Юхана Хенрика Сереена и еще восемь драгун. Эта мера предосторожности не была излишней, поскольку русский эскадрон наступал и пробовал атаковать отступающих с тыла. Однако вдесятером мало что можно было сделать против целого эскадрона. Шведам пришлось спасаться бегством. Де Лаваль поворотил коня. На своем добром скакуне он имел все шансы улизнуть от противника, но в создавшейся кутерьме вынужден был взять в сторону, заехать в болото — то самое, в котором раньше застряли королевские носилки, — и его конь увяз там. Оглядевшись, Де Лаваль не обнаружил ни одного человека из своего отряда. Судя по всему, поспешное отступление арьергарда позволило русским ринуться в атаку на удаляющийся эскадрон: и знаменосец Шульц и финский фельдфебель были захвачены в плен.

Де Лаваль застрял в трясине, его подчиненные ускакали, поблизости кишмя кишели русские. Тогда капитан решил прикинуться мертвым и бросился в болотную жижу. Неприятельские солдаты явно попались на удочку. Он видел, как они начали грабить убитых, срывать с них одежду, видел, как они собирали валявшиеся среди бездыханных тел знамена и музыкальные инструменты. Вот они наткнулись на настоящее сокровище: рядом с погибшей лошадью из лейб-гвардии Конного полка и мертвым полковым литаврщиком Фальком русские обнаружили пару больших серебряных литавр.

Выждав порядочное время, Де Лаваль поднялся из болота, освободил увязшего коня и начал медленно и осторожно пробираться через топь. В конце концов — около дамбы — он нащупал твердую почву, сел на коня и неторопливо двинулся прочь от лежавших в овраге обнаженных и окровавленных тел.

Первый министр короля Пипер покинул поле боя вместе с потоком отступающих и, выехав на луг по другую сторону леса, тщетно искал своего государя. Он столкнулся лишь с Реншёльдом, который в сопровождении драгунского полка быстрым шагом ехал по жаре ему навстречу. Обрадовавшись, что нашел в этой суматохе хоть когото из высокопоставленных лиц, Пипер направился к Реншёльду с вопросом, не знает ли тот, где король. Реншёльд бросил по-немецки лаконичное: «Не знаю», но толстяк не унимался: «Ради Бога, давайте не будем оставлять нашего короля, он же у нас раненый и совершенно беспомощный». Пребывавший в унынии фельдмаршал не был склонен к разговорам, а потому коротко бросил: «Все пропало!» — «Упаси Господь, — машинально отвечал Пипер, — армию могут отогнать куда угодно, но она еще может собраться с силами и оказать сопротивление неприятелю». Беседа продолжалась уже на ходу, пока они ехали вдоль опушки леса, огибая его по дороге назад, к полю битвы.

Среди тех, кому удалось остаться живым и невредимым после передряг в лесу, был Юлленкрук. Посреди равнины он встретил шведский эскадрон. Не узнав рослого командира, он тем не менее призвал его помочь в сборе войска: «Приложите все старания, дабы как можно больше солдат остановилось». — «С удовольствием, господин полковник, я приложу все старания», — отозвался офицер. Задержав несколько проезжавших мимо эскадронов, они выстроили их справа от первого. Постепенно начала вырисовываться новая боевая часть. Юлленкрук уже вознамерился скакать дальше направо, как к нему подъехал один из командиров и подсказал, что неподалеку Реншёльд: «Взгляните, господин полковник, вон едет фельдмаршал». Обернувшись, Юлленкрук действительно увидел его в окружении кавалеристов, поглощенного разговором с Пипером.

Пипер продолжал, едучи рядом, втолковывать мрачному фельдмаршалу самоочевидные вещи. Объяснив, что Реншёльду надо попробовать остановить бегущих, он добавил: «Коли это не удастся, следует показать им, какого держаться направления, понеже они рассеяны после выезда из леса, а вместе неприятелю труднее их будет побить». Реншёльд молчал. В голове его, вероятно, крутились примерно те же мысли. Фельдмаршал явно хотел отвести хотя бы часть кавалерии обратно к полю брани, скорее всего на подмогу тем соединениям, которые еще продолжали драться. Когда навстречу попались два полковника, Дюккер и Тоб, каждый во главе своего драгунского полка, Реншёльд ненадолго остановился с ними. Не исключено, что во время этой встречи он получил какие-то важные сведения, потому что, когда Пипер хватился фельдмаршала, его и след простыл. В ответ на расспросы Пипера ему показали вдаль: Реншёльд, видимо, ускакал, чтобы самому что-нибудь разведать. Упрямый министр догнал его и снова принялся талдычить о том, что необходимо остановить войска, а если это окажется невозможным, направить отступающих в определенное место. Оба вернулись к ожидавшим их спутникам, после чего все повторилось с начала. Скорый на ногу фельдмаршал вновь скрылся в чистом поле, прежде чем Пипер обнаружил это, и первый министр опять догнал его. Пипер в очередной раз повторил свои предложения, прибавив: «А коли невозможно будет первую часть исполнить, тогда хотя бы повелеть им двигаться к обозу». Эти два самых могущественных после короля лица в армии, два непримиримых врага, известных своей ненавистью друг к другу, вместе вернулись назад.

Вскоре фельдмаршал снова ускакал по направлению к полю боя. На этот раз его нагнал Юлленкрук, который сказал: «Дела наши хуже некуда, Господи, спаси и помилуй нас. А с левого краю еще стреляют, слышите, ваше превосходительство? — и, указывая на только что выстроенную конницу, добавил: — Тут есть несколько эскадронов. Не будет ли у вашего превосходительства приказаний для них?» — «Все идет не так, как надо», — пришибленно молвил Реншёльд, направляясь дальше, в район редутов. От ближайшего к лесу шанца доносились глухие раскаты пушечных залпов. Впереди виднелись войска. «Не езжайте туда, — предупредил Юлленкрук, — перед нами неприятель». Фельдмаршал только отмахнулся от этого предупреждения, уверенно заявив, что это «свои». Несколько голосов из его окружения поддержали Реншёльда: это, мол, пехота с правого фланга. Никто еще не понял, какому разгрому подвергся правый фланг. Однако генерал-квартирмейстер стоял на своем. «Я с вами не согласен, а потому еду обратно, туда, где точно наши», — сказал он и поворотил назад. Остальные упорно продолжали путь, хотя и приближались к стреляющему укреплению.

По дороге обратно, туда, где ждали выстроенные эскадроны, Юлленкрук встретил Пипера, который вместе со своей охраной ехал по равнине на юг. Генерал-квартирмейстер попытался предупредить и его, крикнув: «Не езжайте в ту сторону, там русские!» Расслышал ли Пипер это предупреждение, остается неясным, поскольку он не откликнулся на него и как ни в чем не бывало проследовал с отрядом мимо. Пипер решил убраться подальше от района боевых действий и нашел человека (это был Юхан Бэр, служивший в Нерке-Вермландском полку тридцатишестилетний майор из Эстергётланда), который утверждал, что сумеет провести его к обозу в Пушкаревке. Во главе с майором Бэром отряд мчался под палящим солнцем по волнообразной степи. Первый министр пустился в опасное предприятие, поскольку по равнине рыскало много русской нерегулярной конницы.

Юлленкрук же, прискакав к дожидавшейся кавалерии, с радостью отметил про себя, что за его отсутствие ряды ее значительно пополнились.

На подходе было еще три эскадрона: русские! В боевом порядке, с карабинами наготове у бедра, они приближались к застывшим на месте шведам. Когда русские подошли совсем близко (на расстояние каких-нибудь пятидесяти метров), Юлленкрук приказал ближайшим эскадронам идти в атаку. Увидев, что шведы думают напасть на них, русские дали залп из карабинов, отклонились вправо и во весь опор унеслись прочь.

Преследование шведов вражеской пехотой заканчивалось по мере того, как русские батальоны один за другим достигали кромки Будищенского леса. Они начали гуртом сгонять пленных, многие из которых были верхом, с оружием и всем прочим. Во время генеральной баталии длинная зеленая стена пехоты разбилась на множество мелких частей, хаотично продвигавшихся вперед. Еще большую неразбериху внесла попытка пуститься вдогонку за отступающими шведами. (Расстройство боевого порядка и даже отдельных батальонов, по-видимому, объясняется и тем, что русские солдаты уже во время битвы принялись делить военную добычу.) У опушки леса все соединения получили приказ остановиться: линейный строй не годился в условиях лесистой местности. Поскольку войсковые части к тому же пребывали в беспорядке, русское командование, естественно, не хотело рисковать тем, чтобы их втянули в трудноуправляемые стычки в чаще леса; теперь следовало упорядочить строй и подготовиться к возможному продолжению сражения. Русская артиллерия смолкла. Надо сказать, что из тяжелых орудий 40-фунтовые гаубицы и мортиры, а также 20-фунтовые мортиры сделали в среднем по 17–18 выстрелов; для 8-фунтовых пушек эта цифра равнялась двенадцати. Дальнобойные 12-фунтовые пушки, несмотря на свою меньшую скорострельность, выдали в среднем по 36–37 выстрелов — они подвергали шведов непрерывной бомбардировке снарядами, пока их отступающие части не скрылись в Будищенском лесу. Что касается самых распространенных орудий, 3-фунтовых пушек, из них больше всего залпов сделали стоявшие на левом крыле русского фронта полки дивизии Халларта. Они произвели по 42–43 выстрела на ствол, более чем в два раза превысив количество боеприпасов, израсходованных такими же орудиями в других дивизиях. (Объясняется это прежде всего тем, что на левом фланге сражение протекало наиболее ожесточенно.) В общей сложности 3-фунтовые пушки произвели 1 109 выстрелов, из них 70 процентов ядрами, а 30 процентов картечью. Всего русская артиллерия сделала 1 471 выстрел, из них третью часть составляли картечные. Такова сухая статистика, однако за ней скрывалась ужасающая действительность в виде гор истерзанных человеческих тел.

Часть русской пехоты (до которой, вероятно, в создавшейся неразберихе не дошел приказ об отбое) углубилась в заросли. Притаившись за кустами и в канавах, солдаты обстреливали блуждавших между деревьями шведов. Среди замыкавших отступление через лес был отряд Крёйца. Огонь русской пехоты заставил его отвести свои эскадроны назад, к Малым Будищам, которые кавалеристы не без потерь, но все же миновали. Потом конница завязла в растоптанном болоте. Слева от отряда Крёйца шел Северо-Сконский кавалерийский полк. Его командир Густаф Хурн попал в число тех, кого сбили с коня и захватили в плен. Еще левее, за сконцами, отступали драгуны Ельма. В конце концов весь отряд выбрался из-под сени леса на знойную равнину.

Противоборствующие армии постепенно выходили из соприкосновения. Потоки отступающих по лесным проходам иссякали, превращались в речки, а затем и в слабенькие ручейки. Большие организованные бои отгремели, вместо них теперь возникали лишь единичные и обычно случайные стычки между подразделениями, частями подразделений или отдельными солдатами. После того как русская пехота встала, за шведами теперь гонялась в основном конница, причем погони эти были редкими и в значительной мере импульсивными. Среди преследователей появились и русские казаки, которые большими и малыми разъездами кружили по всем окрестностям. Они были настроены нападать прежде всего на отстающих, причем одиночек. Отступающие шведские части либо присоединялись к более крупным частям шведской пехоты и конницы, которые сплачивались вокруг какого-нибудь предприимчивого высшего офицера или сохранившего присутствие духа подразделения, либо продолжали самостоятельно двигаться по равнине на юг, в сторону Пушкаревского обоза.

Тем временем в полумиле (то есть примерно в пяти верстах) к югу, возле зазубренных палисадов Полтавы, наступила передышка в бою. К шведским позициям был выслан русский парламентер. Напряжение спало, боевые формирования расслабились, и сражающиеся позволили себе сойтись чуть ближе. Русского парламентера встретил капитан Кристоффер Адольф Вендель, пятидесятилетний немец из земли Бранденбург, за плечами у которого была довольно пестрая — хотя не сказать, чтобы нетипичная, — военная карьера. Сначала он служил разным хозяевам на германской земле, затем перешел в датскую армию, сражался против шведов в Сконской войне, в 1676 году был взят в плен, после чего, ничтоже сумняшеся, переметнулся на другую сторону и вступил в шведское войско. С 1678 года он служил в Сёдерманландском полку. Что именно произошло, сказать трудно, возможно, Вендель почувствовал, что пора вновь сменить господина и знамя; во всяком случае, он начал переговоры о капитуляции. Не исключено, что Вендель посчитал себя вправе вести такие переговоры из-за недавней гибели своего командира, однако подчиненные его рассудили иначе. Потери шведских войск на подступах к Полтаве были незначительны, и солдаты здесь отнюдь не утратили боевого духа. Рядовые не желали даже слышать про капитуляцию: они схватились за ружья и пристрелили Венделя.

Залп, сразивший капитана, стал сигналом к возобновлению военных действий. Обе стороны мгновенно оттянулись на прежние позиции и изготовились к бою. Однако в атаку русские не пошли. Вместо этого перед шведами предстал явно потрясенный расправой над Венделем прежний парламентер. На этот раз с ним разговаривал полковник Крунман. Русский офицер поведал о разгроме главных шведских сил и предложил отряду сдаться. Не поверив в поражение своей армии, Крунман сказал, что «ни о каком аккорде не может быть и речи». Обескураженный русский попросил разрешения вернуться к своим — среди шведских солдат уже раздавались крики о том, что пора начинать перестрелку. Получив разрешение, парламентер сломя голову помчался к русским позициям. Только он успел добежать, как обе стороны открыли огонь. Под грохот залпов кровопролитие было возобновлено.

Удрученный Реншёльд всеми силами старался исправить положение, однако исправлять его было поздно, да и силы, имевшиеся в его распоряжении, были слишком малы. Тем не менее он без колебаний повел свой отряд прямо на русских, — возможно, дабы предотвратить новые атаки вражеской конницы на выходившие из леса расстроенные соединения, а может, он был просто-напросто надломлен своим фиаско и искал достойной и доблестной смерти. Отряд, который фельдмаршал направил на русских возле редутов, вступил в бой с противником, однако вскоре его стали обходить крупные русские полки. Ротмистр по имени Клас Плантинг (он приходился родней Георгу Плантингу — тому самому, что попал в руки русских на завершающем этапе битвы с ними уппландцев) предупредил Реншёльда об опасности. Некоторые шведские кавалеристы повернули вспять. Плантинг высказал Реншёльду сожаления по этому поводу, и тот сорвался с места, чтобы попытаться задержать отступающих. Увы, он потерпел неудачу, после чего граф и фельдмаршал, закадычный друг и правая рука Карла, командующий шведской армией Карл Густаф Реншёльд попал в плен. Русским досталась ценная добыча. Однако захват фельдмаршала уже не играл существенной роли: к этому времени Реншёльд плохо представлял себе происходящее и имел крайне мало возможностей управлять шведскими силами. Фактически он был беспомощен, и надеяться на то, что этот полководец спасет положение каким-нибудь гениальным ходом, не приходилось. Распад шведской армии зашел слишком далеко, разложение затронуло самую сердцевину. Под конец верный своему долгу фельдмаршал действовал как простой офицер, наравне с другими носясь по лугам и полям и пытаясь собрать воедино рассеянные боем подразделения, чтобы в критическую минуту снова ввести их в действие.

Остаткам двух полков, стоявших на крайнем левом кавалерийском фланге — эстергётландцам и сконским драгунам, — было дольше других добираться до безопасного места. За отрядом, который вырвался из клетки со штыками и шпагами вместо прутьев, послали стремительную погоню. Ратников неотступно атаковали русские драгуны и нерегулярная кавалерия. В конце концов от отряда осталось не больше ста человек на загнанных лошадях. Командир сконцев, принц Максимилиан, соскочил с седла — либо потому, что, посчитав ситуацию безнадежной, собирался сдаться, либо для того, чтобы отважно ринуться в последний бой. Говорят, он воскликнул: «Все смельчаки ко мне!» — и раненый подполковник его полка, двадцативосьмилетний Карл Хенрик Врангель, последовал его примеру. Кавалеристы не успели изготовиться к пешему бою (будучи драгунами, они получили кое-какую подготовку и для действий в пешем строю), когда их нагнали преследователи. Шведам пришлось сдаться. Юный командир полка вызвал у русских большое любопытство, один офицер спросил Врангеля, не шведского ли короля они взяли в полон. Подполковник отвечал, что не шведского короля, а принца Вюртембергского. Принца Максимилиана встретили с изысканной любезностью. Именитого пленника тут же провели к военачальнику самого высокого ранга из тех, что находились поблизости, — бригадиру Грёппендорфу, который и препроводил его к самому царю. (Какому обращению подверглись его драгуны, мы не знаем, однако, судя по тому, что известно про судьбу остальных пленных, вряд ли обращение это было слишком нежным.)

Из леса продолжали поодиночке выползать беглецы, так что на лугу скапливалось все больше и больше шведских пеших и конных ратников. Залитому кровью Хюльтману тоже удалось выбраться на равнину — пешком, не расставаясь с медикаментами и серебряным королевским кубком. По поляне носились взад-вперед русские казаки и калмыки,[39] которые, однако, не трогали его, даже когда скакали совсем рядом. Здесь тафельдекер наконец разжился новой лошадью. Вскочив на нее, он сумел ускользнуть от опасных соседей и со временем присоединился к эскорту короля. Отыскав среди большой свиты своего повелителя, Хюльтман спрыгнул с коня, поспешно размотал превратившиеся в лохмотья и «погрязшие в нечистоте» бинты на ноге, обтер кровь своим уже и так испачканным рукавом и наложил новую повязку. Лекари, приставленные к королю, чтобы ухаживать за его раной, к этому времени либо погибли, либо были взяты в плен.

Улизнуть от врага удалось и тяжело раненному Юхану Ертте (на чьем коне ехал сейчас Карл). Два брата Юхана, Адам и Кристиан, доказали, что и на поле брани нет друга супротив родного брата: прихватив с собой сменную лошадь, они вернулись искать его. Русские, очевидно, и внимания не обратили на истекающего кровью возле изгороди драбанта, и он сумел даже немного проковылять вместе с ними. Найдя Юхана, братья подсадили его в седло, и они втроем во весь опор поскакали прочь, так что Юхан уцелел и заслужил изрядный почет и уважение. Конечно, награда, которую он впоследствии получил от короля, не может сравниться с той, что была обещана потенциальному спасителю Ричарда III в битве при Босворте,[40] и все же она была немалой: через полгода после битвы и он, и его братья были возведены в дворянское звание. В пожалованной Юхану Ертте грамоте на дворянство, в частности, сказано — хотя и не совсем правдиво, — что он «в битве под Полтавой на редкость верным и преданным подданным показал себя, понеже он, когда конь Наш пал, со своего мигом соскочил и Нам его предоставил, не имея притом ни коня иного, ни упования другим путем избежать неприятеля, так что исключительно из любви к Нам жизнь свою на милость врага отдал». Напомним, что Карл приказал Ертте сойти с лошади.

Шел уже двенадцатый час, и Юлленкрук вместе с другими офицерами принялся еще усиленнее собирать остатки кавалерии. Ему помогал и Лагеркруна на своем недавно реквизированном гнедом скакуне; дело было непростое. Солдаты были объяты смятением и страхом. Кроме всего прочего, после многочасового сражения у них почти не осталось боеприпасов. Тем не менее высшие офицеры делали все возможное для приведения воинских подразделений в порядок. И несмотря на общую тревогу, им удалось выстроить основную часть войска.

Временное затишье объяснялось в первую очередь тем, что русские вроде бы прекратили преследование, однако скоро они опять дали знать о себе. Три эскадрона, которые совсем недавно были отогнаны, каким-то образом обошли шведскую кавалерию и теперь появились сзади нее, около Малых Будищ. Завидев узенький мостик, по которому переправлялись многие из отступавших, русские конники подъехали к нему и развернулись фронтом к шведам. Мало того, что эти три эскадрона перегородили проход; они создали угрозу с тыла для перегруппированной шведской кавалерии, стоявшей фронтом в другую сторону, к полю. Вот почему Юлленкрук захотел отогнать русских и поскакал на левый край, чтобы, скомандовав там эскадронам «кругом!», послать их в атаку на незваных гостей.

Однако прежде чем атака успела состояться, произошло трагическое недоразумение. Лагеркруна — вероятно, с целью призвать к атаке и правофланговую кавалерию — закричал: «Вперед, вперед!» Формулировка приказа позволяла толковать его двояко. (Лагеркруна все-таки был генералом от инфантерии, он служил исключительно в этом роде войск и, по-видимому, имел мало дела с конницей — как в смысле муштры, так и в тактическом плане.) Несколько эскадронов, оставшихся почти без офицеров, недопоняли — или предпочли недопонять — приказ и действительно поскакали, но в сторону, противоположную русской кавалерии, на юг, в чисто поле. В обстановке всеобщей тревожности такого почина было достаточно, чтобы всадник за всадником, часть за частью начали присоединяться к отступлению. Лавина опять сорвалась. Юлленкрук отчаянно закричал, Христом Богом заклиная солдат прекратить отход. С разных сторон послышались вопли «Стоять, стоять!», но без всякого результата: кавалерийский строй нарушился, шеренги разомкнулись и конники понеслись прочь по волнистой равнине. Глядя на этот кавардак, эскадронный пастор Шёман заметил: «Пока их держит в руках фурия или битва, шведы — добрые солдаты, но, коль скоро начинается отход или бегство, их уже не остановишь». Это наблюдение о том, как неимоверно сложно поднять боевой дух у соединений, утративших его или поддавшихся панике, справедливо не только в отношении шведских солдат.

Место сбора и обоз в Пушкаревке, куда более или менее инстинктивно потянулась теперь расстроенная масса кавалеристов, разделяло расстояние примерно в пять верст. Путь туда лежал по волнообразной степи, в пыли и удушливой жаре — близился полдень, и солнце уже пекло что было силы. Изнемогающий Юлленкрук, который скакал вместе со всеми, нагнал раненого капрала драбантов Карла Хорда и посетовал ему на то, «как нехорошо повела себя наша кавалерия», не обратившая внимания на его мольбы и призывы остановиться. «Их невозможно было бы остановить», — подтвердил Хорд и попросил Юлленкрука об одолжении: чтобы тот поскорее добрался до обоза и привел тамошние полки в боевую готовность. Собственно говоря, такое поручение дали самому Хорду, но по пути от королевского конвоя он напоролся на русских, был ранен, и это задерживало его продвижение вперед. Юлленкрук согласился и, пришпорив коня, галопом понесся к Пушкаревке.

Королевский отряд не поспевал за всеми. Миновав лес, он застыл в нерешительности: куда же к Пушкаревке? Показать дорогу вызвался саперный капитан Карл Бальтазар фон Дальхайм. Когда он был с утра приставлен к Левенхаупту (вероятно, в качестве адъютанта) и ходил в атаку с гренадерским батальоном лейб-гвардии, ему прострелили правую ногу. С тем же батальоном он затем отступал через перелески мимо болота, на котором лежали брошенные королевские носилки. В конце концов он пристал к свите короля. Поскольку накануне сражения фон Дальхайм проводил для Реншёльда рекогносцировку местности, он действительно мог подсказать конвою, какое взять направление на развилке. Из трех дорог правая вела к Малым Будищам, левая к Полтаве, а срединная — к Пушкаревке. Отряд двинулся через степь по средней.

В данный момент конвой короля насчитывал примерно две тысячи человек, построенных в виде большого квадрата. Эта живая крепость двигалась медленным маршем, ощетинившись ружейными дулами, которые были выставлены в разные стороны против рыскавших вокруг казаков.

К счастью для шведов, русские почти перестали преследовать их. Вражеская конница (в основном казаки с калмыками) на раскинувшемся между Будищенским лесом и Пушкаревкои широком лугу вела себя чаще всего сдержанно и не проявляла особого желания нападать.

Эскадроны из отряда Крёйца следовали на юг крайне неторопливо, с тем чтобы к ним могло примкнуть побольше отстающих, однако таковых почти не было видно. Крёйц как раз обменивался с другим высшим офицером сожалениями по поводу случившегося, когда к нему подъехал сам король, который, похлопав генерал-майора по плечу, сказал: «Наша пехота наголову разбита. Нельзя ли что-нибудь предпринять для спасения оставшихся в живых?» Крёйц отвечал, что он нарочно движется медленно, поджидая всех беглецов. Карл удовлетворился этим ответом.

Во время беседы Крёйца с королем два русских эскадрона предприняли атаку на отряд, но она была без труда отбита. Сразу же следом за ними на каре галопом понеслась туча нерегулярной конницы. Как ни странно, она не причинила ни малейшего вреда. Промчавшись через интервалы между эскадронами, всадники скрылись из виду. Несколько шведских кавалеристов попытались было пуститься за ними в погоню, но в очередной раз убедились, что казаков не догнать. Королевский конвой и эскадроны Крёйца продолжали свое неспешное продвижение по равнине.

Уже во втором часу пополудни королевское сопровождение завидело вдали обоз с построенными перед ним полками и выдвинутой вперед артиллерией. Король приказал пехоте и драбантам, прикрывая тыл мушкетами, скорым маршем идти туда. Сам же он, сопровождаемый частью охраны, пришпорил коня правой ногой и во весь карьер понесся к обозу. Через некоторое время им попалась катившаяся навстречу коляска. В коляске сидели уроженец Финляндии генерал-майор Юхан Август Мейерфельт и капрал драбантов Хорд — тот, что попросил Юлленкрука поднять обоз по тревоге. Оба раненные во время сражения, они добрались до обоза, получили первую помощь и теперь возвращались назад, чтобы, если удастся, отыскать Его Величество. При виде короля, который со своей свитой направлялся к ним, коляска тут же замедлила ход.

Король попросил Хюльтмана помочь ему «перескочить с коня к ним в повозку», оперся на плечи тафельдекера и здоровой ногой прыгнул в коляску. Устроившись там, он обернулся к Хюльтману и велел тому, пересев на его лошадь, скакать следом. Коляска развернулась и по знойному мареву покатила под прикрытие обоза.