Эргли

Эргли

В июле 1944 г. фронт группы армий на юге проходил к западу от Шаулен до Митавы. Советам удалось прорвать эту линию силами 20 дивизий, и 29 июля они появились в Туккуме и, таким образом, вышли на побережье Балтийского моря. Хотя германские дивизии отчаянно сражались под Акниста, на Двинском плацдарме у Штокмансхофа и в районе Эргли, они все-таки оказались отрезанными от единственно возможной сухопутной дороги в Германию.

В августе генерал граф Штрахвиц с помощью своей танковой группы попытался вернуть Туккум, находившийся позади нас. 20 августа ему удалось захватить этот стратегически важный участок, и на какое-то время нам стало легче дышать. Эта победа считалась ошеломляющим достижением не только для графа Штрахвица и его танкистов, но и для моряков крейсера «Prince Eugen» и сопровождавших его эсминцев и торпедных катеров, которые обстреливали с моря русские позиции в Туккуме.

21 и 22 августа мы атаковали город Эргли ослабленным I батальоном 437-го полка. У берегов реки Огре мы захватили передовые позиции и атаковали русских через кладбище Эргли. Попав под минометный и артиллерийский обстрел, мы прятались между могилами, пока осколки с шипением ударяли по каменным надгробиям, рядом с которыми мы залегли. Понимая, что оставаться в этом месте было равносильно тому, что дожидаться неминуемой смерти или ранения, Фолле и я стреляли на бегу из автоматов, пока мы со штабом батальона продвигались под обстрелом. На небольшом расстоянии впереди нас виднелся кустарник, где вроде бы можно было укрыться, и я бросился бежать зигзагами между мемориальных плит к укрытию, когда вдруг в каких-то двух шагах от себя с изумлением увидел пару широко раскрытых глаз, уставившихся в меня из-под круглого русского шлема.

Наверно, наши взгляды застыли друг на друге на целую вечность. Инстинктивно мне удалось резко крикнуть «Стой!», и автомат русского сержанта звякнул у моих ног. Фолле, бывший от меня в нескольких метрах, быстро отшвырнул в кусты упавшую рядом с ним гранату и захватил какого-то русского солдата, который брел вперед, спотыкаясь и держа руки над головой.

Поспешный осмотр места выявил, что у сержанта был полевой телефон, спрятанный в кустах, и младший ефрейтор Трайбер из штаба батальона забрал его себе, но перед этим связался с советской частью на другом конце провода и прокричал в трубку:

– Да, здесь фрицы!

Телефонный провод исчез в подлеске, подсказав нам направление, в котором нам следовало продвигаться. Русский сержант управлял огнем минометов и артиллерии, который угрожал сорвать нашу атаку, и после его пленения его часть уже не могла получать информацию о наших передвижениях и местонахождении.

Мы потребовали открытия огня 80-миллиметровых минометов, а также 150-миллиметровых орудий 13-й артиллерийской батареи по господствующей над местностью высоте к юго-востоку от Эргли и под прикрытием этого огня атаковали холм силами 50 человек. Фолле, бывший артиллерист, служивший в Крыму в 132-м артиллерийском полку, установил связь между нашей позицией и двумя нашими дивизионными батареями, которые ночью разместились позади Эргли.

Для удержания высот под натиском превосходящего по силам противника мы разработали новую, но опасную тактику. Имея лишь слабые средства усиления, было очевидно, что мы не сможем удержать свои рубежи без надежной артиллерийской поддержки.

Ночью мы разместили два пулеметных гнезда перед гребнем холма. Как только начало светать, мы оставили эти позиции, отведя солдат на обратный склон холма примерно в 200 метрах ниже гребня. Как и предполагалось, Советы пошли вслед за нашими отходящими частями, и, как только мы заметили первые русские шлемы, появляющиеся на гребне холма, я приказал начать обстрел 150-миллиметровыми снарядами прямо по нашим прежним позициям. Такой огневой налет неизменно приносил успех, и мы отбрасывали врага назад к его окопам, а при вечернем свете мы опять занимали эти позиции.

Таким способом нам удавалось удерживать свои позиции на высоте «Яйцо» перед Эргли в течение примерно двух недель. В последние дни августа к нам для усиления батальона прибыл лейтенант Штайнхардт с 80 солдатами из люфтваффе. Они были приданы 438-му гренадерскому полку и быстро освоились в новой для них роли пехотинцев, показав себя надежными и храбрыми бойцами. Весь этот период мы поддерживали отличные отношения с командиром полка полковником Зирцем и его адъютантом капитаном фон Даймлингом.

В завершающие дни августа нас отвели в тыл в полковой резерв в какое-то старое имение под Эргли. После долгого периода боев мы наконец-то оказались снова в составе нашего старого полка. Им сейчас командовал один из старых «рубак» из 436-го полка майор Окснер. Он слышал о нашей обороне высоты «Яйцо» и подъехал к нам, когда мы вместе со 120 солдатами из батальона лежали, отдыхая, во дворе церкви в Эргли. Он тепло поздоровался со мной, обнял меня за плечи, и мы вкратце вспомнили старые времена, когда мы вместе служили в нашем полку. Это не говорилось вслух, но мы оба отлично понимали, что, по всей вероятности, мы приближаемся к нашему последнему, и решающему, сражению. Говоря о том, как много наших товарищей уже похоронено в русской земле, он замолкал, чтоб получше разглядеть истощенных, немытых уцелевших бойцов, лежавших на земле, измотанных, и со слезами в уголках глаз он вдруг отвернулся и ушел.

В ходе облав тыловой персонал во все больших количествах сгоняли в пехоту. Солдаты из люфтваффе, все еще в своей сине-серой униформе и без единого дня подготовки в качестве пехотинцев, проходили скоропалительный инструктаж по пользованию автоматическим оружием, прибывали к нам, совершенно не готовые противостоять все набирающему силы врагу. Для лиц в тылу, вдали от русских орудий, фраза «перевести в пехоту» обрела новое, зловещее значение. Угроза службы на передовой, где рвутся мины и артиллерийские снаряды, где снайперы считают убийство неосторожного человека полезным, но смертельным спортом и где люди убивают друг друга почти на расстоянии вытянутой руки – всего этого было достаточно, чтобы кровь стыла в венах многих тыловиков. В войсках все чаще слышалась фраза «штрафной перевод». Этот термин воспринимался с отвращением и презрением старыми пехотными ветеранами и теми, кто пережил многие сражения, а использование в качестве наказания за необдуманный или настоящий проступок порождало недобрые чувства между батальонными ветеранами и теми бойцами, кто был переведен к нам по дисциплинарным причинам. Все чаще и чаще старые пехотинцы задавались вопросом: неужели годы, проведенные на передовой, перенесенные лишения и пережитые ужасы считаются не чем иным, как дисциплинарной мерой?

В частности, был некий генерал-полковник, чья высокоценимая нашивка о звании в представлении тех, кто лично столкнулся с его особым стилем руководства, могла появиться только благодаря золотому партийному значку, который он носил, и его философии, в которой он национал-социалистическую партию ставил выше своей верности войскам, чьи жизни ему были доверены. Генерал-полковник Шернер ввел в практику наказание солдат, унтер-офицеров и офицеров путем немедленного их перевода в пехоту за малейшее нарушение. Все сходились во мнении, что этот высокопоставленный господин явно ничего не понимал в кодексе чести, существовавшем в немецкой пехоте. Посылая провинившихся в пехоту в виде наказания, он способствовал упадку желания солдата пожертвовать собой во имя того, что преподносилось ему как правильное и справедливое.

Как-то вечером какой-то фельдфебель, прошедший подготовку как оружейник, явился ко мне из штаба батальона для исполнения обязанностей. Он сообщил мне, что прибыл по приказу генерал-полковника, понижен в должности и отправлен на передовую. На следующий день мы получили рапорт о наказании, аккуратно отпечатанный в виде официального документа на бланке группы армий «Север», подписанный генерал-полковником: больших размеров буква «S» как заглавная буква фамилии «Шернер».

Этот отлично подготовленный солдат был по профессии мастером по точным инструментам, учился в армейской оружейной школе и в таком качестве мог считаться незаменимой ценностью в своем батальоне. Но, как он объяснил, генерал-полковника интересовало не то, как батальон будет заниматься ремонтом своих пулеметов и винтовок, а то, что необходимо поддерживать дисциплину и что надо сурово наказывать нарушения.

Это самое нарушение произошло, когда этот фельдфебель находился в дороге к тыловому складу, чтобы получить срочно потребовавшиеся запасные части к оружию его подразделения. Он ехал в кузове полковой автомашины, когда заметил на перекрестке какого-то высокопоставленного генерала, и, как и положено, соскочил с машины, чтобы отдать рапорт. Левой рукой он вынул трубку изо рта и, отдавая положенную честь, держал ее, прижав к боку. Он не мог положить трубку в карман кителя, поскольку она была раскурена и прожгла бы ему мундир. Когда он отдал честь, генерал потребовал показать, что за предмет он держит в руке. Фельдфебель показал офицеру с малиново-золотой нашивкой на воротнике свою трубку, и ему было приказано немедленно выбросить ее.

Тогда фельдфебель послушно постучал трубкой о подошву своего ботинка и быстро сунул ее в карман мундира. Такое действие было бы вполне спокойно воспринято любым разумным офицером. За этот серьезный проступок его полагалось наказать. Несколько дней он находился при штабе батальона, где нашел себе дело, занимаясь ремонтом и подновлением поврежденного в боях оружия.

Почти неделю спустя ко мне прибыл какой-то однорукий штабной офицер, неожиданно появившийся в нашем штабе. Этому лейтенанту была дана незавидная задача выяснения, действительно ли солдат, замешанный в этом инциденте, отбывает положенное наказание. И вот тут впервые за всю свою военную службу я сделал ложный доклад. «Этот человек погиб в бою… два дня назад».

Офицер после этого исчез, и я никогда не сожалел о совершенной мной лжи. Долг каждого офицера – позаботиться о благе своих солдат, а я считал, что мастерство фельдфебеля и его умение поддерживать наше оружие в наилучшем боевом состоянии на войне куда более ценны, чем простое подчинение этому абсурдному приказу.

В течение последних недель дивизия была отведена за русско-балтийскую границу, и вновь под нашими ногами оказалась европейская почва. Эта территория столетиями служила географическим буфером между Центральной и Северной Европой, а также между Востоком и Западом. Случайному наблюдателю казалось, что на этой слабо волнистой местности царит мирная атмосфера. Верхушки холмов венчали редкие сосны, клены и дубы. Неглубокие долины покрыты травой, сырыми торфяниками и небольшими озерами, окруженными березами. Местность была усеяна маленькими быстрыми ручьями, текущими к Двине, которая, в свою очередь, впадает в Балтийское море у Риги.

Население было в основном занято сельским хозяйством или лесоводством. Земля здесь плодородная, а для Восточной Европы сравнительно мягкий климат. В изобилии разводятся скот, свиньи и овцы, а люди живут в деревянных домах с большими комнатами, ванной и прочно построенными сараями для животных. Просторные, добротно сделанные погреба обычно строятся вблизи от домов. Во время боев в районах Штокмансхофа, Акниста и Эргли, а также от Риги до Курляндии мы использовали погреба, когда это было возможно, для штабов батальонов и рот. Местные имения, несколько поменьше размерами, чем их прусские соседи на западе, разбросаны по местности, а деревни располагаются вдоль примитивных дорог, которые создавались скорее для повозок на конной тяге, чем для автотранспорта. Хотя фермы и деревни несут отличительные черты восточной архитектуры, более крупные сооружения в больших и малых городах имеют определенно готический характер. В городах есть церкви и общественные здания стиля нижнего германского барокко Средних веков.

Мирный ландшафт с его чистыми домиками, деревнями и городками напоминал нам о нашей собственной родине до такой степени, что было даже немного легче переносить нынешнюю ситуацию, будучи отрезанными и изолированными от своего обычного семейного круга и привычного окружения. Полевые кухни радушно принимали поступления свежих овощей, молодого картофеля и свинины, а офицеры-снабженцы и ротные фельдфебели вовсю старались улучшить свою репутацию, соревнуясь друг с другом, кто лучше снабдит солдат на фронте.

В последние дни августа батальоны и полки 132-й пехотной дивизии вели бои к западу от Модони и возле Эргли с врагом, значительно превосходившим в людской силе и технике. После этих тяжелых боев пришлось расформировать 437-й гренадерский полк из-за огромных потерь и при отсутствии надежд на пополнение. 14 сентября последний командир 437-го полка, майор Охснер, кавалер Рыцарского креста, был убит в бою под Эргли. Во время войны в России он был ранен не менее восьми раз и, не успев оправиться от самых последних ран, встретился со своей судьбой на поле боя.

В начале сентября командование батальоном принял на себя капитан Дедель. Это был настоящий баварец с чувством юмора и атлетически сложенный мужчина. Он был известен своей короткой трубкой, которую называл своей «носогрейкой». Я оставался при штабе, исполняя обязанности адъютанта батальона, а Фолле был офицером-снабженцем. Нашим офицером-медиком был Герд Пирнер, а пулеметной ротой командовал капитан Фред Фушиус, которого мы прозвали Пер Гюнт.

Немногие уцелевшие из друзей нашего старого круга стали неразлучны, и только раны или смерть могли разорвать узы нашего товарищества. Надо сказать, что это было единственным позитивным аспектом, который мы испытали во время нашей «тотальной войны». После расформирования 437-го полка его подразделения были переданы штабу, 13-й пехотной роте, 14-й противотанковой роте 436-го гренадерского полка и 438-му пехотному полку. Только один гренадерский батальон остался нетронутым, и ему было разрешено носить название II гренадерский батальон 437-го пехотного полка, хотя он уже был придан 436-му пехотному полку. Те из нас, кто принадлежал 437-му, гордился тем, что продолжал носить старое численное название полка.

Командир 436-го полка, кавалер Рыцарского креста полковник Зепп Дрексель был одним из немногих командиров, прошедших обе мировые войны и уцелевших. У него была безукоризненная репутация за абсолютную справедливость и верность, которые он постоянно демонстрировал перед своими войсками. Это был командир с редким талантом знания, когда ситуация требовала строгой дисциплины, а когда можно было что-то позволить. В войсках его называли по-дружески папаша Дрексель, а те, кто был с ним в более близких отношениях, часто позволяли себе называть его дядюшка Зепп. У новичков-офицеров и солдат немедленно устанавливались с ним отличные отношения.

Как-то раз мы вновь едва ускользнули от беды. 14 сентября вражеские силы при мощной поддержке танков прорвались на нашем правом фланге. Они рвались вперед и 16 сентября обошли Эргли, тем самым отрезав нас от главных сил на западе. После этого серьезного события уже было невозможно удерживать наши позиции, так что мы вновь прорвали кольцо окружения и заняли высоты к западу от Эргли. И эти позиции мы удерживали несколько дней.

Листья на деревьях стали принимать осенние краски. Длинными колоннами мы шли на запад по мощенным булыжником дорогам, «захватывая территории дальше на западе», как шутливо называлось наше отступление солдатским юмором висельников. Несмотря на потери, понесенные нами при прорыве советского кольца окружения, недавно смыкавшегося вокруг нас, мы продолжали организованное отступление, приближаясь к морю, откуда дальнейший отход уже был невозможен.

Далеко на севере в конце сентября русские начали свое наступление между Нарвой и Плескау (Псковом). Это наступление вызвало отход всех германских войск к северу от Двины, и был приведен в движение план эвакуации Риги. Начался долгий поход, отметивший наше последнее отступление в Курляндию.

Рига – древняя столица ордена ганзейских рыцарей. Нам пришлось принять сомнительную награду: лицезреть когда-то прекрасный город за спиной у себя, ныне переживающий смертельную агонию. Примитивные дороги были забиты пылившими колоннами грузовиков и танков. День и ночь через латвийскую столицу шли беженцы с нескончаемыми подводами и ручными тележками, доверху набитыми скарбом. Воздух наполнялся ревом утомленных и обезумевших стад скота, которые гнали на запад по брусчатке рижских улиц. Зловещий вид русских штурмовиков стал постоянной чертой нашей жуткой ситуации, когда они грохотали над черепичными крышами, демонстрируя четкую пятиконечную красную звезду на сверкающих серебром фюзеляжах.

Осень 1944 г. принесла с собой ветра, дожди и холодные ночи. Как часто бывало, везде, где мы воевали, многие дороги вновь стали непроходимыми трясинами. Измотанные, постоянно голодные и всегда замерзшие солдаты, как машины, переходили с одной позиции на другую линию обороны. Единственная передышка от преследований врагом наступала с заходом солнца, когда подкрадывающаяся тьма укрывала нас от недремлющих глаз смерти. Вражеские войска, быстро занимавшие наши позиции после отхода, заполняли пустоту, неисчислимыми тучами проходя через города и деревни. Кучи солдат, плотно усевшихся на броне гигантских танков «Т-34», разбушевавшаяся артиллерия и летающие на бреющем полете самолеты накатывали на наш следующий рубеж обороны, и вновь мы останавливались и поворачивались лицом к своим неутомимым преследователям.

Октябрь 1944 г. Операция «Гром» – последний отход немецких войск в Курляндию и эвакуация Риги – была тщательно спланирована штабом группы армий «Север». В начале октября 1944 г. генерал-майор фон Нацмер подписал приказ, по которому производилась перегруппировка германских войск, оставшихся в Балтийском регионе, на последнем поле брани.

5 октября началась операция «Гром». Когда она велась, 132-я пехотная дивизия удерживала свои позиции к юго-востоку от Риги. Начиная с 6 октября позади нас вся армия потянулась на запад и двинулась колоннами через город и по мостам через Двину. Группа армий была в состоянии удержать лишь узкий коридор длиной 45 километров и шириной 6 километров между Ригой и Шлоком, являвшийся единственным проходом в Курляндию. Все беженцы и военные части, отступавшие перед красными ордами, были вынуждены переправляться через Двину и Аа на этом клочке территории. Как сквозь строй, ежедневно должны были проходить две дивизии, да еще мешанина из различных воинских частей через узкую полоску земли, находившуюся в пределах досягаемости стрельбы советской артиллерии с закрытых позиций, начиная с первых дней октября. Эта операция была шедевром с точки зрения планирования и организации, и планирование было осуществлено талантливым генерал-майором Франкивицем из 215-й пехотной дивизии. Его части выделили тысячу офицеров и солдат для организации и управления колоннами, которые медленно, но методично прокладывали себе дорогу к Курляндии.

Несколько офицеров из резерва было придано для поддержания контроля во время эвакуации, и Густль Хикль потом мне рассказывал, что были приняты строгие меры для регулировки движения и спасения как можно большего количества жизней. Все автомашины, независимо от того, были ли их пассажирами штабные офицеры высокого ранга или потрепанные солдаты, если они останавливались на дороге из-за обстрела авиацией или артиллерией или просто из-за отсутствия горючего, бесцеремонно сбрасывались с дороги и тонули в болотах, окаймлявших обочины. Всякая брошенная военная техника уничтожалась, чтобы не позволить врагу ее использовать, а подводы, доверху нагруженные ранеными вперемешку с гражданскими беженцами – обломки кораблекрушения войны, – медленно скрипели по направлению к морю в безнадежной попытке ускользнуть от Красной армии.

На солдат, занимавших пулеметные и стрелковые позиции в пригородах Риги, опустилась холодная и мрачная ночь с 12 на 13 октября. Когда начался моросящий дождь, через горящий город пошли последние пехотинцы наших батальонов, которым выпала сомнительная честь быть в арьергарде.

На подходе к большому мосту через Двину молчаливо стоял генерал Вагнер, командир 132-й пехотной дивизии, вместе с папашей Дрекселем. Они без слов смотрели на проходившие мимо колонны в серых полевых мундирах под мерный стук изношенных сапог по булыжнику, прерываемый лишь случайным клацаньем автомата о котелок или шлем, подвешенный на прочном кожаном ремне. В черном небе танцевали отблески пламени, взлетавшие в центре города над зданием оперы, отбрасывая мрачные тени на серые колонны, шагающие по древнему мосту, пока когда-то побеждавшая армия отступала, разбитая на кусочки.

Ровно в 0.30 моя колонна подошла к Двинскому мосту, перекинутому через реку, казавшуюся черной и отталкивающей в ночи. Находясь во главе этих солдат, вверенных мне для охраны отхода батальона, я знал, что мы представляем последние силы германского вермахта, которые пересекают Двину в Риге с востока на запад. Приблизившись к двум одиноким фигурам, чьи смутные силуэты виднелись на мосту на фоне мерцающего света умирающего города, я остановился и отдал честь. После короткой паузы, во время которой мы смотрели на проходившую мимо нас неровную колонну, на ту сторону перешли последний генерал, майор и лейтенант. До меня вдруг дошло, что на этом самом месте двадцать пять лет назад стоял Шлагетер со своей пушкой в благородной борьбе, стремясь не допустить, чтобы красная революция пронеслась через древний Орденслянд.

В 5.00 с рассветом пришел сырой и холодный день. Пока солнце пробивалось сквозь плотный серый горизонт, офицер из саперной части повернул ручку взрывмашинки, подключенной к подрывным зарядам в Двинском мосту. В небо над рекой поднялся гигантский огненный шар, и раздался колоссальный взрыв, от которого мост в конце концов рухнул в Двину, еще раз отрезав нас от Советской армии.

Где-то в 100 метрах отсюда паром с последними остатками арьергарда пересек реку и причалил к берегу. Пока мост с грохотом падал в быстрый речной поток, большие куски камня падали дождем на судно, ударив и серьезно ранив отступавших солдат. Так операция «Гром» пришла к своему зловещему концу.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.