Глава 7 Гайтолово

Глава 7

Гайтолово

Близился к концу август, и большая часть 11-й армии уже покинула позиции на Керченском полуострове. Различные части дивизии погрузились в эшелоны для долгого путешествия на север и провели в пути в среднем от восьми до десяти дней, пока не высадились на Ленинградском фронте. Дивизия укомплектовалась и стала готовой к боям к середине сентября.

Ходили слухи, что нам предстоит штурмовать Ленинград. Летом 1941 г. с добавлением вновь прибывших дивизий еще можно было взять город; но тогда посчитали, что население Ленинграда вымрет от голода и сдастся, избавив тем самым вермахт от многих жертв. Русские проявляли исключительное мужество и неизменную стойкость, доказав ошибочность этой идеи, и им удалось снабжать город летом кораблями и зимой с помощью железной дороги, проложенной по толстому льду Ладожского озера. Хотя в осажденном городе многие тысячи людей умерли от голода, русский народ выстоял это испытание и удержал фронт. Для немецкой стороны Ленинград стал дорогостоящей войной на истощение, тупиком, который выкачивал из нас все уменьшающиеся резервы.

Враг быстро понял, что перед ним на Ленинградском фронте появились новые дивизии. Советы немедленно предприняли наступление на наши позиции в попытке прорвать блокаду с суши, и этой атакой русские сорвали планировавшееся для взятия города наступление. Вместо того чтобы завязать последний бой с целью захвата Ленинграда, крымские дивизии были вынуждены ликвидировать глубокий русский прорыв, заняться oпeрацией, которая переросла в открытую схватку на южном берегу Ладожского озера.

Каплевидный по форме выступ протянулся вдоль фронта примерно на 8 километров в ширину и на 12 километров в глубь немецкой линии обороны там, где ее держала 18-я армия. С целью нанесения удара по выступу с юга было намечено контрнаступление, и наша 132-я пехотная дивизия была послана в бой с задачей атаковать на север и пробиться к Гайтолову. Мы должны были запечатать выступ с запада для предотвращения попыток вырваться из него и создать новую линию обороны к востоку в качестве защиты от дальнейших атак на нашем фланге.

Утром 5 сентября передовые подразделения смогли пробиться к Тосно. Враг предпринимал атаки крупными силами на восточной оконечности узкого коридора к востоку от Мги и сумел прорваться в нескольких местах. Эти прорывы были отражены вновь прибывшими дивизиями из Крыма, причем 132-я пехотная дивизия оставалась в резерве и сосредотачивалась в районе Мга – Саблино – Шапки.

И уже на следующий день ситуация изменилась, и дивизия вновь была подчинена 11-й армии. 8 сентября части 436-го пехотного полка и II батальона 132-го артиллерийского полка были переброшены на передовую. Каждый второй день грузилось в среднем от семи до десяти эшелонов, и к вечеру 16 сентября дивизия была целиком готова к бою с противником.

Тем временем вражеский прорыв был остановлен в районе Мги, а затем прорвавшиеся войска были закупорены ударом с севера и юга, в результате чего советские части были взяты в клещи, которые сомкнулись в районе Гайтолова.

Поначалу атаки 170-й и 24-й пехотных дивизий имели незначительный успех, и в бой в направлении Сологубовка – Мга была введена 132-я дивизия. По почти непроходимым дорогам добирались до своих районов сосредоточения с 17 по 19 сентября. Каждое движение требовало невероятных усилий. Блиндажи и оборонительные позиции располагались в болотах, где почти негде было укрыться, а войска постоянно подвергались воздействию насквозь промокшей земли и липкого холодного воздуха. Зимнего обмундирования по-прежнему не хватало, и войска страдали от холодов, каждой ночью опускавшихся на дрожащих пехотинцев.

Приказ готовиться к наступлению был получен 21 сентября. Было необходимо идти всю ночь по дороге, сложенной из грубо отесанных бревен, чтобы добраться до исходных районов, и опять продвижение было серьезно затруднено из-за узких, илистых проходов сквозь непроходимые леса. Только после рассвета полки, в конце концов, добрались до места назначения – Апраксина. В 8.00 начальник штаба провел заключительный инструктаж.

Расстояние от бивуака до места атаки составляло всего лишь 2 километра, но из-за плохих дорог и условий местности переход потребовал двух с лишним часов. Начало атаки намечалось на 12.00, и 436-му и 437-му полкам сразу стало известно, что в назначенное время атака не состоится и вряд ли будет возможна до 14.00. Штаб изменил график, насколько это было возможно, перенеся атаку на 13.00. Несмотря на все усилия, солдаты не смогли соблюсти график, и атака вновь задержалась. То, что атака на Черную состоялась вообще, надо отнести на счет личных усилий солдат. А неизбежная неудача наших войск, не сумевших продвинуться на север и захватить больше территории, может быть связана только с отсутствием времени на подготовку к атаке.

Из-за плохой подготовки потери в этой атаке были необычно велики. 22 сентября в полках было убито в бою 510 человек, включая 7 офицеров, а еще 8 офицеров было ранено, и один пропал без вести. Численность четырех батальонов упала до тысячи человек в общей сложности, что говорит о том, что первая атака на Черную стоила нашим войскам 30 процентов потерь.

23 сентября новая атака была назначена на 10.00. Приданные в поддержку танки и штурмовые орудия быстро застряли в болотистой местности и не смогли переправиться через Черную, чтобы действовать на другом ее берегу. Из-за непроходимой местности и плохой связи между полком и батальонами снова оказалось, что немногих утренних часов не хватило для подготовки к атаке, и после продвижения на какую-то сотню метров войска сообщили, что не в состоянии пробиваться вперед.

Спустя три часа, в 13.00, было приказано повторить атаку. Рывок через густо заросшую болотистую местность к Гайтолову должен быть совершен любой ценой, но опять атака сорвалась. В 15.30 под сильным прикрытием артиллерии вновь была предпринята попытка атаковать. Артиллерийский огонь был интенсивен, поскольку все корпусные и дивизионные батареи вели непрерывный обстрел в течение тридцати минут, полностью накрыв район по длине участка атаки. Несмотря на этот расход наших последних запасов, ослабленные войска понесли слишком тяжелые потери и были слишком истощены для того, чтобы пробиться вперед. Атака снова захлебнулась.

25 сентября под руководством командира батальона была предпринята атака, которая пробила брешь в советской обороне и позволила соединиться с частями к северу возле Гайтолова. В 12.30 батальон вошел в Гайтолово. Гауптман Шмидт, командир батальона, совершил этот подвиг благодаря сочетанию своих исключительных командирских качеств с личной храбростью перед лицом превосходящих сил противника. За этот подвиг его представили к награждению Рыцарским крестом, и 8 октября он получил эту высоко ценимую награду.

Взятие Гайтолова породило в наших рядах ощущение, что нам вновь по силам чуть ли не любой требуемый от нас подвиг. Широко было распространено мнение, что между дивизией и передовыми частями 437-го полка не осталось неразбитых вражеских подразделений. Однако 25 сентября противник сумел прорвать выступ между правым флангом полка и 436-м пехотным полком, и эту брешь не удалось закрыть из-за слабости 436-го полка. К этому времени дивизии уже нельзя было давать дальнейшие боевые задачи, потому что войска достигли такой степени истощения, при которой никакие операции уже не были мыслимы. Советы явно были в такой же ситуации, и, несмотря на все попытки отвоевать два километра, удерживаемых нашим полком, им не удалось.

26 сентября дивизия получает новый приказ о наступлении. Было приказано отбросить противника за Черную и удерживать этот сектор, чтобы создать плацдарм, откуда наши войска смогли бы залатать любую брешь, пробитую в нашем фронте. И вновь ослабленные части не смогли выполнить задания против глубоко окопавшегося врага.

27 сентября была совершена еще одна попытка, и 437-му пехотному полку удалось достичь прежнего командного пункта русских в пятистах метрах к востоку от моста через Черную. Там наши солдаты окопались и стали дожидаться неизбежной контратаки. Без поддержки соседей полк был не в состоянии помешать советским войскам проскользнуть мимо себя на запад. Полк продолжал удерживать позиции против мощных советских сил, в то время как русские части обтекали этот остров сопротивления и атаковали немецкие позиции. 30 сентября 3-я горно-стрелковая дивизия перешла в наступление, которое вдохнуло надежду в осажденный 437-й полк, восстановила линию фронта на флангах и предотвратила окружение полка.

Потери, понесенные в эти дни, были исключительно велики, причем до такой степени, что у полка сил было достаточно лишь на то, чтобы держать оборону. На то, чтобы прорвать даже незначительную оборону русских, у нас сил не было. Официально с 5 октября полк находился в обороне, а 11 октября пришел приказ на его замену частями 24-й пехотной дивизии. Измотанные войска передали свои позиции подошедшим частям и отправились в тыл для отдыха в районе Вырицы.

В боях у Гайтолова наш дивизионный католический священник заслужил имя «священника с рюкзаком». Он постоянно был в движении, неся на лямках за спиной свой изношенный рюкзак, в котором то и дело доставлял солдатам на самые передовые посты незамысловатые продукты, которые там считались за роскошь. Он всегда был готов помочь раненым, а однажды лично отыскал и спас тяжело раненного солдата, которого поразила пуля снайпера на открытом участке фронта. Его постоянная подверженность фронтовым и физическим опасностям ради солдат довела до безвременного конца, когда он получил серьезное ранение осколком в руку, в результате минометного обстрела русскими из густого леса, находившегося в нескольких сотнях метров. Рана была настолько серьезной, что понадобилась ампутация конечности. Так дивизия потеряла ценного солдата и товарища. Командир дивизии пытался официально отметить его многочисленные смелые поступки и преданность, представив его к награждению; но это представление было отклонено в свете типично национал-социалистической философии, которая отказывала присвоение столь высокой награды, если священник не согласится отказаться от своей сутаны.

За период между 22 сентября и 7 октября наш батальон в общей сложности потерял 62 человека убитыми, 280 ранеными и 30 пропавшими без вести. Примерно 20—30 легко раненных и больных оставались при батальоне, так что боевая численность батальона составляла примерно 50 бойцов.

Во время короткого отдыха в Вырице с октября до декабря были приняты экстренные меры для восстановления боеспособности полка. В поисках пополнения, пригодного для службы в пехоте, были прочесаны тыловые части, саперные взводы, транспортные и другие части, считавшиеся не столь важными. Дорогой ценой достались отчаянные бои, которые недавно велись к югу от Ладожского озера, а других источников для пополнения не было. До 28 октября, когда пришел приказ передислоцироваться в новый сектор Восточного фронта в районе «мешка» у Погостья, наши доморощенные подкрепления прошли либо небольшую подготовку, либо вообще никакой. В последовавшие за этим зимние месяцы интенсивность боевых действий упала, откуда появилась возможность до февраля заниматься обучением только что укомплектованных частей и восстановлением боевой мощи. Уже в феврале 1943 г. стало ясно, что, несмотря на отсутствие полноценной пехотной подготовки, все эти части восстановили полную боеспособность.

Вскоре после этого наша дивизия была послана в бой в возобновившемся наступлении, и меня снова ранило.

В мою левую ступню попал осколок от снаряда и насквозь пробил плотную кожу сапога, оставив выходное и входное отверстия с рваными краями. К счастью, при этом не была задета ни одна кость, и рана оказалась относительно поверхностной, что предполагало быстрое выздоровление и не требовало эвакуации. Находясь на лечении в полковом медицинском пункте, я получил извещение, что меня наметили для немедленного отъезда в офицерскую школу. Точно так же, как и в Первую мировую войну, уровень потерь среди младших офицеров был крайне высок, как следует из прусского девиза: «Жизнь лейтенанта – первым жить и первым умереть!» В нашем полку на фронте не было офицеров на уровне батальона или роты, которые не были бы ранены, а многие пали в бою.

Было крайне неудобно ощущать себя снова на родине. Мне было приказано прибыть в Люневилль, а оттуда в Шатон-на-Марне, где находилось командование резервных войск. Далее мне было приказано явиться в офицерскую школу в Миловице, возле Праги. Являясь резервистом, которые в германской армии традиционно держатся в стороне от регулярных, или «профессиональных», солдат, я оставался лояльным, но не питал излишнего энтузиазма от перспективы предстоящего продвижения в офицерский корпус.

Скоро я стал принимать участие в напряженных лекциях в классе и полевых занятиях, и благодаря моему свежему фронтовому опыту инструкторы считали нужным обращаться ко мне с просьбой ознакомить кандидатов в офицеры с различными ситуациями, с которыми можно встретиться на Восточном фронте. Вдруг без каких-либо внешних причин открылась рана на ноге, и я был вынужден провести три недели в местном военном госпитале, где врачи попытались подлечить мою рану.

В то время в германской армии, в отличие от американской, пенициллина не было, и даже в самой незначительной ране могла развиться инфекция, грозившая оказаться фатальной, если ее не обуздать. В самом деле, даже в тот период медицинских достижений рана в живот в общем случае была смертельной, и поэтому перед тем, как идти в бой, солдатам часто советовали как можно меньше есть, потому что полный желудок увеличивал осложнения и приводил к гибели, если в него попадала пуля или осколок.

Весь период, пока я лежал в госпитале, меня часто навещал кандидат в офицеры фон Мольтке, потомок нашего знаменитого прусского фельдмаршала, который приносил мне планы занятий и задачи, которые давались классу, чтобы я оставался в курсе того, что преподают в школе. Как-то после полудня наш классный командир майор Рихтер во время обхода госпиталя остановился у моей кровати, чтобы поговорить со мной. Я с удивлением услышал от него вопрос о том, как поживает оберст Киндсмиллер, с которым он прежде служил. Просматривая личные дела кандидатов в офицеры, майор обратил внимание на то, что я прибыл из части под командованием Киндсмиллера. После Первой мировой войны во время политического переворота в 1920-х они вместе служили во Фрайкорпусе.

При первом своем посещении он выразил беспокойство, что из-за долгого отсутствия на занятиях мне могут не разрешить закончить учебу с моим курсом. И тут я стал показывать ему то, что успел сделать за время своего выздоровления. Он остался удовлетворен и, уходя, заверил меня, что попытается помочь, чтобы рана не повлияла на мое окончание учебы и последующее повышение в звании.

1 декабря я стал фельдфебелем и лейтенантом в один и тот же день. 17 декабря кандидатов в офицеры 11-го класса военного училища привезли в Берлин, где мы собрались в Шпортпаласт, чтобы прослушать выступление рейхсмаршала Германа Геринга. Около двух тысяч свежеиспеченных офицеров всех родов войск уселись в порядке старшинства своих боевых наград. Как одному из слушателей, награжденных ранее Железным крестом 1-го класса, мне была предоставлена честь сидеть в первом ряду, лишь в нескольких метрах от трибуны.

Вдруг под оглушительные звуки бравурной военной музыки появился рейхсмаршал и направился к трибуне. Его тучное тело было облачено в великолепный ослепительно белый мундир. На шее висели Большой Железный крест и орден «За заслуги», которые он получил в Первую мировую войну за подвиги, совершенные им в качестве летчика-истребителя. Поскольку он был единственным кавалером недавно воскрешенного Большого креста[9], этот нарочитый порядок намеренно заслонял кайзеровский орден «За заслуги». Грудь его была покрыта сверкающими медалями и знаками, отражающими его впечатляющие подвиги в другой, давно закончившейся войне, а также, в некоторых случаях, мощное политическое влияние более недавнего прошлого. В правой руке он твердо сжимал массивный, украшенный драгоценным камнями маршальский жезл.

Вначале он говорил на политические темы и в итоге дошел до вопроса Восточного фронта, в конце обратившись к происходившей катастрофе в Сталинграде. В руинах Сталинграда на Волге остатки 6-й армии фон Паулюса еще не сдались превосходящим по силам советским войскам; поэтому он пока еще говорил с убежденностью и авторитетом. Он остановился на своем обещании снабжать осажденную армию с помощью люфтваффе, – обещании, которое, как мы потом узнали, так и не сдержал. Спокойным уравновешенным тенором он говорил о жертвах, которые нам, молодым офицерам, предстоит принести, о грядущих потерях, о сопротивлении, с которым мы столкнемся, и о том, что, если враг обойдет нас справа и слева, мы должны вспомнить мудрость древних: «Путник, когда придешь в Спарту…»

Итак, мы слушали его речь до изнеможения. Чтобы подчеркнуть свои слова, рейхсмаршал начал стучать по трибуне жезлом, да притом с такой силой, что я решил, что в любой момент в меня могут полететь отколовшиеся драгоценности.

Сталинград! Зашоренный политической доктриной, которая злоупотребляла понятиями чести и охраной интересов страны, и упрямо настаивавший на том, что надо удерживать территорию любой ценой, Великий Полководец Всех Времен, то есть наш фюрер в Берлине, предал армию мучительной смерти на Востоке.

С дальнейшим ходом войны готовность немецких солдат принести себя в жертву стала общепринятой нормой. Поскольку порочное руководство стало проявляться все больше и больше, желание солдат умереть за политические идеи стало ослабевать, что, в свою очередь, привело к общему уменьшению шансов для солдат выжить в этой катастрофе на Восточном фронте. Однако кодекс чести, издавна присущий немецкому солдату, вставшему с оружием в руках на защиту отечества, оставался в его сознании. Солдаты продолжали жертвовать жизнью не ради членов партии, но ради отечества.

Система все больше отдалялась от гуманного стиля ведения войны. Мы не знали о полном размахе приказов о ликвидации и депортировании евреев и других этнических групп, считавшихся нежелательными с национал-социалистической точки зрения, но хорошо знали о тех храбрецах, которые верно служили своей стране и которые из-за разногласий в вопросах идеологии попросту исчезали из наших рядов.

Речь рейхсмаршала в Шпортпаласт официально завершила нашу офицерскую подготовку, и после ряда формальностей и получения новых приказов нам предоставили несколько недель увольнения на Рождество. В тот же самый вечер я и еще двое выпускников офицерской школы решили ненадолго остаться в Берлине, чтобы отметить наши только что полученные звания. Три ночи спустя мы сели в поезда, которые увезли нас по различным маршрутам. За несколько ночей беспечного разгула нам, к сожалению, удалось растратить весь аванс на офицерское обмундирование, доходивший примерно до 1500 рейхсмарок на человека. Утомившись от бессонных ночей, я оправился в свой родной Штутгарт, куда приехал опустошенным и все еще в старой форме с только что купленными офицерскими эмблемами, на скорую руку пришитыми к мундиру.

Пару дней спустя в качестве подарка от родителей и близких родственников я получил несколько офицерских мундиров, дополненных парадными мечом и кинжалом, а также многими аксессуарами, все еще требуемыми от офицеров вермахта на этом раннем этапе войны. Германия достигла зенита военных успехов. Наши войска удерживали громадную территорию в Советском Союзе; победа казалась неизбежной. Несмотря на значительные проблемы, Роммель все еще одерживал победы в боях против британцев в Африке. Мы оставались уверены, что 6-я армия победит в Сталинграде и в конечном счете мы выйдем победителями в крестовом походе против большевизма. Как офицер с боевыми наградами, я оставался в центре внимания семейного круга. Несколько вечеров я провел со своим дядей Кристианом, который настаивал на том, что его молодого племянника, только что с поля боя на Востоке, надо представить всем родственникам. Несколько лет спустя, в сентябре 1944 г., когда на нас лежала тень неминуемого разгрома, дядя Кристиан умер мучительной смертью от ран, полученных в ходе американского воздушного налета на Штутгарт.

В первых числах января 1943 г. я появился в Саарбурге, Лотарингия, где находился запасной батальон моего полка. Когда я проходил через массивные ворота из камня и железа, часовой у ворот встрепенулся и подал мне руку. Будучи только что произведенным в лейтенанты, я был несколько смущен таким приветствием и поспешно ответил на него до того, как вдруг остановился и вгляделся в часового. Лучше его рассмотрев, я понял, что это мой старый друг Обулус Майснер из 14-й роты. В германской армии все еще существовала традиция, по которой молодые лейтенанты отдают честь солдату, который первым поприветствует его после присвоения звания, и мы договорились о встрече в местной пивной, чтобы поговорить о недавних и прошлых делах.

После того как отметился у командования гарнизона, я отыскал несколько товарищей из 14-й роты. К моему удивлению, тут были Йозеф Фогт, Зепп Клеменс, фельдфебель Вайс и лейтенант Хубер. Также был здесь мой старый ефрейтор из рекрутов Якоб Гохнадель. Все друзья оказались вместе из-за ран, полученных на фронте, и прибыли в запасной батальон из различных военных госпиталей, находящихся в этом районе.

Нам раздали неизбежные задания и планы тренировок. Во второй день по расписанию полагалось организовать круговую оборону для противотанковой позиции, включая создание танковых ловушек и рвов. Являясь офицером, ответственным за это упражнение, я попросил выдать необходимые лопаты и кирки со склада и узнал, что в наличии нет ни одного шанцевого инструмента. Не хватало даже самых элементарных вещей. Чтобы выполнить задание, мы занялись поисками и отыскали в подвале здания гарнизонной администрации огромный тайный склад с новыми, неиспользованными инструментами, ровными рядами висевшими на стене. Теперь, подготовленные к проведению тренировочного занятия, мы с уверенностью взялись за инструменты и, одетые в боевую форму, пошли строем на учебную площадку, находившуюся неподалеку.

По возвращении в тот вечер я получил приказ немедленно прибыть в штаб части. Там я представился какому-то дородному офицеру-тыловику, которого застал сидящим за массивным столом, заваленным документами. Я был вынужден выслушать нелепую тираду об использовании без разрешения инструментов, прибереженных строго для противовоздушной обороны. Тыча толстым пальцем в воздух, чтобы подчеркнуть каждое слово, он прочитал мне лекцию о важности инструментов и категорически заявил, что при любых обстоятельствах указанный инвентарь должен оставаться в подвале в ожидании неизбежного воздушного налета на наш гарнизон.

Кирки и лопаты были возвращены в подвал, чтобы без пользы висеть на стене. Может, они висят в холодных помещениях этого французского гарнизона до сего дня, медленно ржавея, все еще выполняя функции, для которых они были получены вермахтом.

Прослужив столько месяцев на фронте среди друзей и товарищей, я уже не удивился, что мои дни в резерве были менее приятными. Это могло быть вызвано частично моим разрывом с армейскими традициями мирного времени, выразившимся в общении с моими бывшими друзьями-солдатами. Вместе с еще двумя недавно получившими звание лейтенантами – Хорстом Линхардтом и Гансом Дюрмайером – я пригласил нескольких коллег из старой группы в 14-й роте в бывшее жилище какого-то французского офицера на вечер, чтобы выпить и попеть.

Вечером разговор неизбежно коснулся других друзей, оставшихся на Восточном фронте в нашем старом полку. Все мы испытывали чувство отчуждения в этой тыловой среде. Это уже не было нашей армией, нашей средой.

Сразу же после получения звания я написал своему бывшему командиру полка письмо с просьбой разрешить мне вернуться в 437-й полк. И в середине января 1943 г. пришел приказ явиться в мой старый полк. Вместе с Хорстом Линхардтом я поехал в переполненном поезде с отпускниками, возвращавшимися на фронт, через Дрезден, Кенигсберг, Ковно, Плескау (Псков) и далее на Тосно.

Пока последние остатки 6-й армии фон Паулюса подвергались ударам судьбы в Сталинграде, стал приоритетным и начал привлекать все внимание ввиду политической значимости еще один театр военных действий. Для коммунистического государства и Сталинград, и Ленинград воплощали в своих именах огромное политическое, экономическое и духовное значение. Этим городам свои имена дали Ленин, отец и духовный лидер революции в России, и Сталин – железный правитель, который с кнутом и пистолетом правил Советским Союзом, как красный царь. Поэтому захват этих громадных, густо населенных территорий имел значение, далеко превосходящее простую стратегическую необходимость. Они стали скорее символом сопротивления, который нашим вторгнувшимся армиям требовалось разгромить, невзирая ни на какие потери.

Ленинград с осени 1941 г. оставался окруженным немецкими войсками. 24 сентября того же года Гитлер снял танковые корпуса и пехотные соединения, которые находились в резерве для последнего штурма города. После этого планы успешной атаки просто испарились; и никогда больше не удалось собрать войска в таком количестве и такой мощи для финального наступления на ослабленного и неподготовленного врага, удерживавшего город.

Решающая ошибка в задержке наступления на город воплотилась в последовавшей за этим 900-дневной битве за Ленинград. Бои южнее Ладожского озера и на Волховском фронте, в которых с сентября 1942 г. по ноябрь 1943 г. участвовала наша дивизия, привели только к истощению крайне необходимых ресурсов, от чего вермахт так никогда и не оправился.

На суше Ленинград был полностью отрезан только в летние месяцы. Поскольку город расположен на западном берегу Ладожского озера, многочисленные суденышки могли доставлять в осажденный город грузы в ограниченном количестве. От западного берега озера до восточного, тоже бывшего в руках Советов, всего 30 километров, то есть примерно такое же расстояние, что и ширина Английского канала (Ла-Манша) в районе Кале. Это озеро так и осталось пробелом, в котором все наши усилия организовать блокаду пропадали впустую.

Немецкая 18-я армия удерживала 14-километровый коридор вдоль южного берега. Краеугольными камнями, на которых держались наши фланги, оставались города Шлиссельбург и Липка. Этот узкий опасный коридор, прозванный «бутылочным горлом», тянулся по Синявинским высотам и был окаймлен непроходимыми болотами. Вся южная часть фронта располагалась вдоль Невы, и осажденные Советы совершали неоднократные попытки прорвать это кольцо, заблокировавшее их город, а поэтому постоянно оказывали давление на наш Восточный фронт. На южной оконечности этого «горла» проходила Кировская железная дорога, связывавшая Ленинград с Уралом.

Ленинград умирал. От голода, который принесло им наше окружение, погибали солдаты и гражданские лица – женщины, старики и дети. Те, кто не строили укреплений и не работали на заводе, продуктовых пайков не получали. А кому полагался дневной паек, получал два куска хлеба в день. Все, что могло гореть, было использовано для обогрева жилищ и рабочих мест. Все съедобное исчезло. Даже обои срывали со стен и вываривали, чтоб извлечь мизерное количество еды из бумаги и клея. Военный и политический командующий Ленинграда Жданов беспощадно гонял население в своих неутомимых усилиях спасти свой город и страну. Женщины, старики и подростки были вынуждены посменно работать на рытье противотанковых рвов. Кто не мог работать, автоматически обрекался на смерть от голода; все имевшиеся продукты требовались тем, кто был способен помочь в обороне города. Неимоверными усилиями продолжался выпуск оружия и военных материалов. Танки сходили с ленты конвейера почти на виду у германских войск, которые оставались на своих позициях на самых окраинах города.

Немецкие стратеги явно недооценили зимних особенностей Ладожского озера. Огромный водоем замерзал на расстоянии более 30 километров. Вопреки предсказаниям, была успешно построена дорога по ледяному покрывалу толщиной 1—1,5 метра, Дорога жизни для Ленинграда. Всю долгую зиму в темные часы в город катили тяжелые грузовики, доставляя самые необходимые военные материалы. Продовольствие по важности находилось на самом последнем месте. Бензина почти не стало. Потом Жданов под прикрытием темноты проложил по льду железную дорогу. После оттепели Советы по дну моря провели трубопровод для доставки горючего и электричества. Электроэнергия с Волховской станции на реке Свирь поступала на военные заводы, ни на минуту не прекращавшие выпуска продукции.

В сентябре 1942 г. наша 132-я дивизия играла главную роль в прорыве к Гайтолову в ходе первой битвы на юге от Ладожского озера. Наступление, в котором Советы пытались прорваться к Мге с целью освободить Ленинград по суше, обернулось для Красной армии катастрофическим поражением.

Вторая большая битва южнее Ладожского озера началась 12 января 1943 г., когда наша дивизия располагалась далее на юг в «мешке» у Погостья и Волхова. На этот раз бои дошли до нас 11 февраля. Городу на Неве, культурной жемчужине России, городу, до революции носившему имя Петербург в честь величайшего царя, было суждено освободиться от немецких тисков с помощью огромного двойного охвата, проведенного Красной армией. Свыше двух с половиной лет город с 3 миллионами жителей, второй в России по величине, выдерживал кольцо немецких войск на северном фланге Восточного фронта. Как и Сталинград, город, носивший имя одного из основателей большевизма, имел первостепенное политическое значение и должен был быть освобожден.

В феврале 1943 г. Советам удалось прорвать наш фронт и создать угрозу окружения для немецких войск в Ораниенбаумском «котле». Столкнувшись с этой опасностью, воины 132-й пехотной дивизии отстаивали свои позиции с упорнейшим сопротивлением и тем самым предотвратили катастрофу, размеры которой могли бы сравниться со сталинградским разгромом.

Когда я вернулся в свой старый полк, многих из моих прежних товарищей уже не было; однако скоро я вновь почувствовал себя как дома. Меня немедленно направили на две недели на Волховский фронт командиром взвода, а в этом секторе фронта активность советских войск все возрастала.

Климатические и боевые условия, в которых мы находились в районе к югу от Ленинграда, значительно отличались от тех, к которым привыкли воинские части из Крыма. Местность была болотистая, изобиловавшая густым подлеском и березами, перемежаемыми невысокими холмиками, на которых можно было организовать очаговую систему обороны. При потеплении отовсюду начинала сочиться вода, из-за чего было просто невозможно углубиться в грунт для оборудования укрытий. Вместо окопов наша оборонительная линия была составлена преимущественно из баррикад, сложенных из грубо отесанных бревен, которые сверху заваливали землей и ветками; эти позиции можно сравнить с примитивными палисадами, которые когда-то строили римские легионы.

Чтобы осуществлять снабжение различных участков фронта, через болото была проложена узкоколейка. А позиции Клостердорф и Вассеркопф стали доступными благодаря гатям через болота, сложенным из бревен, нарубленных в этих густых лесах. По таким узким, но эффективным путям снабжение войск шло телегами на конной тяге, и в темное время суток то и дело слышалось, как животные надрывались, перетаскивая свой груз по потрескивающим бревнам. Каркасы телег были модифицированы, и к ним были пристроены оси и ободья, снятые с вышедших из строя военных автомобилей, и в результате получилась миниатюрная железная дорога.

Воодушевленные победами в Сталинграде и на южном фланге Восточного фронта, русские предпринимали энергичные усилия для организации наступления на севере. В суровые зимние месяцы их бронетанковые части могли продвигаться по замерзшим болотам, и мешали им лишь толстые стволы берез, не позволявшие развернуть танковые атаки в широком масштабе.

Когда на нас обрушились злые холода, русские бросились в атаку прямо на Смердинью. Эта вторая битва на юге Ладожского озера началась в январе. 437-й пехотный полк был придан XXXVII армейскому корпусу на Волховском фронте для усиления обороняющихся дивизий. После того как ситуация в этом секторе вновь стабилизировалась, полк вернули в дивизию, где он занял позиции на правом фланге дивизии в секторе, отведенном боевой группе Вебера. На дивизии лежала задача защиты едва удерживаемого сектора, тянувшегося на 40 километров по фронту.

В конце января вражеские силы в районе «мешка» у Погостья стали более активными. Многочисленные разведгруппы и налеты силами до одной роты указывали на то, что давление оказывается в координации с боевыми действиями, которые ведутся советскими войсками к югу от Ладожского озера. Из-за плохой видимости до 9 февраля никакая воздушная разведка не велась, а после этого поступили сообщения о том, что крупные сосредоточения войск противника движутся по дорогам в «мешке» Погостья. В ночное время замечены многочисленные огни костров в районе Сенина.

Стали более очевидны перемены в самих вражеских солдатах, поскольку многие участки фронта усиливались в больших количествах свежими войсками, экипированными в новую под цвет снега камуфляжную форму и вооруженными автоматами недавнего выпуска с круглыми дисками. В дивизии подтвердили, что в противостоящем нам вражеском секторе происходит замена войск и что в ближайшие день-два следует ожидать новых атак.

И атака состоялась 11 февраля. В секторе 436-го полка на передовой измотанные подразделения попали под атаку отряда, состоявшего из 10 танков в сопровождении пехоты. Потрепанный в боях, уставший полк был не в состоянии удержать фронт под концентрированным танковым ударом, и противнику удалось прорваться. Вражеские войска продолжали это наступление и на следующий день, получив ночью свежие подкрепления, они проникли в район на юго-запад от Клостердорфа, исключив все возможности для быстрой контратаки.

Изнуренные боями войска, занимавшие оборону, сумели ценой нечеловеческих усилий остановить прорыв у Клостердорфа; однако этот выступ до 13 февраля удерживался противником. В последующие два дня враг перерезал дорогу на Клостердорф и укрепил только что завоеванные позиции. Русские атаковали позиции 6-й батареи 132-го артиллерийского полка танками, и наши войска были вынуждены перед отходом с позиций уничтожить свои орудия.

Орудия попали в руки врага, и, хотя стволы были повреждены, отчего враг никак не мог ими воспользоваться, это была невосполнимая для дивизии и полка потеря, и это был первый случай за всю войну, когда дивизия оставляла тяжелые орудия врагу, пусть даже временно.

16 и 17 февраля все усилия закрыть брешь в обороне оказались тщетными. Попытки батальонов с южного и западного флангов прорвать советскую оборону не принесли успеха, поскольку враг теперь усилил оборону танками, которые были размещены вдоль дороги. До 18 февраля русские с успехом отражали все атаки, но тут частям 96-й пехотной дивизии удалось очистить эту дорогу. При поддержке частей 132-й дивизии они смогли вернуть артиллерийские позиции с теперь уже бесполезными пушками, все еще находившимися на своих местах.

Горячее дыхание боя опускалось, неся свое возмездие, на тех, кто изнемогал в лесах, болотах и рощицах между Волховом и Ладожским озером. С первыми утренними лучами, проникающими сквозь снег, вставал бог войны, и начинался еще один день смерти. Дремавшие болота просыпались от морозного сна, чтобы ворваться в жизнь, и, как днем раньше, над всей этой белой пустотой воцарялся грохот сражения. Как будто туча, извергающая огонь и сталь, вставал утренний туман и разбрасывал свои семена смерти. Почти две недели призрак смерти крался по покрытым снегом болотам.

Каждый восход солнца приносил с собой интенсивный артиллерийский обстрел, который обрушивался на немецкие позиции. Знаменуя начало дня, непрерывно вели огонь минометы, тяжелые орудия и противотанковые пушки. Когда разрывы снарядов прекращались, солдаты ползли к своим окопам, чтобы встретить коричневые, под цвет земли, волны пехоты, выныривавшей из зарослей в сопровождении танков, которые крушили широкими траками вечнозеленые сосны и ольхи.

Превосходящие силы Советов позволили им пробиться на нескольких ослабленных участках обороны и прорвать основной фронт. Разгорелось яростное сражение за эту транспортную артерию. Целью противника было обойти изолированные группы защитников и нанести удар в глубь территории; однако решимость германских гренадеров, сражавшихся до последнего патрона, позволила им выстоять.

Русская атака завязла в густом подлеске на болоте. Черно-коричневые воронки выделялись на снегу. Оборванные ветки и пни мешали всякому передвижению. Невозможно было понять, где же разместить наше тяжелое оружие для поддержки пехоты. Перемежавшиеся ледяные топи, грязь и густые леса не позволяли выяснить, где устроить оборонительные сооружения перед новой атакой врага.

Ночью Советам опять удалось прорваться в нашем секторе и даже пробиться сквозь эту глухомань до самой дороги, но тут их остановила хорошо замаскированная батарея ПТО. На снегу четко выделялись грязно-коричневые воронки от артиллерийских снарядов, деревья в густом лесу были переломаны и утратили свою зеленую хвою. Поваленные сосны мешали продвижению по болотистой местности. Так куда же выдвинуть тяжелое вооружение пехоты? Откуда может быть предпринята контратака?

Вновь танки противника прорвали нашу оборону, стремясь нанести удар по позициям нашей артиллерии. Четыре огромные стальные машины остались гореть; остальные отошли под защиту советских окопов. После этой неудачной попытки они уже не стали двигаться по узкой дороге, а предпочитали пробиваться через глухомань, а не брать на себя риск быть уничтоженными на открытой местности.

Наши противотанковые части дали соответствующий ответ. Расчеты разобрали пушки, перетащили их через болота на спинах солдат и лошадей и разместили их на пути наиболее вероятных атак. Часто проваливаясь по пояс в ледяную воду и сугробы, пехотинцы углубились в лес, чтобы встретить и отразить врага. Каждый шаг давался с трудом. Каждый метр земли высасывал из солдат энергию. Простой отдых превратился в роскошь; сон был возможен только в периоды затишья между советскими атаками.

Каждый второй день враг бросал в атаку свежие силы. Они казались бесконечным потоком. Оцепеневшие гренадеры, шатаясь, поднимались на ноги, собирались вместе в кучу, как еж, и ждали до последней секунды, когда можно будет открыть ответный огонь. На их ноющих телах грязно-серые камуфляжные костюмы висели, как промокший картон, оттаивая только днем, чтобы снова затвердеть от мороза с наступлением ночи. Между перестрелками измученные солдаты ложились на снег, прижавшись к промокшей земле своими иссушенными, бесцветными лицами и воспаленными глазами. Темная болотная вода проникала сквозь истрепанную форму и леденела на коже. С появлением луны возвращался мороз. Изо дня в день ситуация не менялась: без сна, без блиндажа или укрытия, без роскоши простого огня, чтобы отогреть отмороженные конечности. Мускулы деревенели и не реагировали, болели ноги; в перерывах между боями руки безвольно болтались по бокам.

И вновь пришел приказ, взметнувший нас на ноги. Выскочив из нор после нескольких часов сидения на корточках в снегу, мы рванулись сквозь полумрак в ответ на приказ атаковать. Летя волной вперед, мы были охвачены стремлением убить врага, где бы он ни находился, убить как можно больше солдат, одетых в круглые белые шлемы, уничтожить как можно больше тех врагов, которые ежечасно грозили нанести нам удар и отнять наши собственные жизни. С этой контратакой мы обрели новую жизнь, пока наше наступление, как и вражеское, не остановилось в глубине леса. С каждым шагом приходилось преодолевать снег и грязь. В непроходимых замерзших зарослях были невозможны свободные стремительные удары, в результате которых появлялась возможность схватить врага за горло. Нас затолкали в ад, откуда не было обратного пути. Сдаться означало немедленную смерть. Выжить – значит просто отдалить неизбежное. Наш искореженный мир стал сюрреалистическим и неясным; надвигающийся подлесок, эти сугробы и расколотые стволы деревьев молчаливо хранили секреты, которых они были очевидцами.

Всякий раз, как большевистское неистовство обрушивается на нашу оборону, атака захлебывается, налетев на безымянные ряды гренадеров. Фронт продолжает стоять. Советские атаки неоднократно прорывали истощенные, замерзшие и обескровленные ряды солдат из Восточной Пруссии, Вестфалии, Баварии и Рейнланда.

Когда в ходе одной из советских атак, поддержанной танками, были прорваны позиции у леса и враги устремились к штабу батальона, какой-то прусский фельдфебель попытался подтащить противотанковую пушку к окопам защитников, но не смог установить орудие из-за толстых сучьев и пней. Преследуемый очередями советского пулемета, он побрел сквозь глубокий снег к соседнему орудию, расчет которого погиб за несколько мгновений до этого. Фельдфебель никогда не прикасался к такому оружию, и два гренадера бросились к нему на помощь. Быстро установив прицел, он выстрелил. Ведь это должно сработать! И это сработало. Первый танк резко встал и вспыхнул пламенем, а вскоре за ним – и второй, и на короткое время советская атака запнулась.

Сейчас советские цепи почти полностью окружили ослабленный и выдохшийся немецкий батальон, который находился, как островок, глубоко во вражеском тылу. Батальон успешно отбивал натиск атакующих русских и сумел удержать дорогу, по которой велось снабжение. Почерневшие остовы подбитых вражеских танков вдоль периметра обороны были немым свидетельством тяжелых боев, которые велись в узких границах этого сектора.

Однажды ночью штурмовая группа добилась успеха, уничтожив четыре вражеских блиндажа и одну вражескую противотанковую позицию, но была отрезана от своих и рассеяна в последующей перестрелке. После девяти дней и ночей позади вражеских окопов, без отдыха под безжалостным морозным небом два измотанных в боях ефрейтора на рассвете добрались до наших окопов, неся с собой раненого товарища. Они завернули его в плащ-палатку и, просунув шест через связанные концы, несли его вдвоем, передвигаясь среди врагов в часы темноты, а днем прячась за снежными заносами.

Добравшись до своих, они рухнули от усталости, и понадобилось несколько часов, чтобы они пришли в сознание. Отказавшись от предложения переправить их в тыл для отдыха, они поднялись и побрели в расположение своей роты. Следующую ночь их рота атаковала и захватила вражеский опорный пункт вместе с этими двумя бойцами в своих рядах, уничтожив последний вражеский бастион в своем секторе.

Недели боев в болотах к северу от Смердиньи потребовали последних запасов сил и духа. Пожирающая время неторопливая лесная война выразилась в непрерывных боях против значительно превосходящего нас противника, силы которого были нескончаемы. За стремление вынести наихудшие из всех возможных условий безжалостной природы гренадерам, артиллеристам, саперам и зенитчикам пришлось платить огромную дань.

Главная линия фронта продолжала тянуться вдоль выступа в обороне, удерживаемой нашим полком. 7-я рота была размещена на левом фланге, протягивавшемся с севера на юг в пределах узкой впадины русла Десны. Затем хрупкая линия загибалась вправо, обращаясь фронтом на юг к краю леса. Потом эта линия исчезала в густом лесу, идя несколько сот метров по прямой, а далее опять поворачивалась вправо фронтом на запад и юго-запад. Внутри этого растянутого выступа, примерно в 30 метрах позади окопов, располагался штаб роты, состоявший всего лишь из окруженной окопом хижины, покрытой землей и снегом. Две ночи назад была произведена корректировка в линии обороны, в результате чего правый фланг был отведен назад, сокращая тем самым линию и уменьшая растущую угрозу окружения и уничтожения. Между окопами была ничейная земля с густыми чащами и хвойными деревьями.

15 февраля вдоль линии фронта царило спокойствие. С наступлением этой тишины беспокойство охватило взводы, удерживающие хилый фронт. Редко можно было услышать лишь роковой шепот зимнего ветра, проносившегося в верхушках деревьев. Этот фронт почти всегда выдавал признаки жизни, будь это редкий треск снайперской винтовки или методичная дробь пулеметов «максим», пробовавших нашу оборону.

Днем раньше Советы провели разведку боем выступа по всей длине. Где бы они ни появлялись – видны были лишь призрачные силуэты сквозь густую чащу и глубокий снег на расстоянии, в лучшем случае, менее пятидесяти метров, – их либо уничтожали, либо отбрасывали. Несмотря на внешнее отсутствие врага, вовсю чувствовалось, что Советы подбираются к нам.

Наш выступ был укреплен за счет левого и правого флангов. В линии обороны были установлены и тщательно замаскированы два тяжелых пулемета. Сектор, где эта линия простиралась за пределы окопов, резко поворачивая вправо, был усилен в течение ночи, для чего мы срубили деревья и сложили тяжелые бревна перед окопами. В этом месте я приказал на изгибе линии установить тяжелый пулемет, поскольку тут можно обеспечить максимальный сектор обстрела, а отделение под командой обер-ефрейтора разместило легкий пулемет в центральном секторе.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.