14

14

Стена разрушалась с каждым днем все сильней и сильней. Работой каменщиков было занято очень много людей. Больше выставляли теперь и караульных по ночам. Снова и снова турецкие пушки изрыгали ядра, известка взлетала со стены на десять саженей вверх, а ядра застревали в каменной кладке.

— Палите, палите! — орал старик Цецеи. — Укрепляйте железом наши стены!

Но на десятый день турки, проснувшись, увидели незаделанные пробоины: за ночь венгры не успели все заложить.

В конце второй недели турецкие пушки вдруг смолкли. Люди с изумлением озирались. Что случилось? Ничего.

— Какой-то крестьянин идет, — сказали у рыночных ворот. — Вот чудеса-то!

В самом деле, прибрел старик крестьянин в сермяге и попросил впустить его. Сермяга на нем была не хевешская — стало быть, он явился из каких-то других краев. Все же его впустили.

Добо принял старика на рыночной площади. Он знал, что это турки снова прислали письмо.

— Вы откуда? — гаркнул Добо.

— Я, сударь, из Чабрага.

— А зачем вы из Чабрага в Эгер пожаловали?

— Да вот… турку привез муки.

— Сколько?

— Да шестнадцать возов.

— А кто вас прислал?

— Управитель господским имением.

— Не управитель он, а подлый предатель!

— Что ж, сударь, пришлось покориться. А то бы и у нас получилось то же, что у соседей.

— А кто у вас в соседях?

— Дрегейская крепость, сударь.

— Вы, что ж, письмо мне привезли?

— Да… вроде как письмо…

— От турка?

— Да, сударь.

— А совесть не подсказала вам, что грех носить такие письма?

— Да откуда ж я знаю, что в этом письме написано!

— Разве турок может написать что-нибудь доброе?

Крестьянин молчал.

— Читать умеете?

— Нет.

Добо обернулся к женщинам.

— Принесите-ка жару из печки.

Принесли в горшке горящие угли и высыпали их на землю.

Добо кинул на угли письмо.

— Возьмите этого старого изменника родины и суньте его морду в дым. Нюхай, подлец, турецкое письмо, коли читать не умеешь!

Потом он велел надеть на старика колодки и поставить его на рынке: пусть все в крепости видят, как обходятся с тем, кто принимает письма от турок.

Тут же присутствовали лейтенанты, толпился и народ.

Все смотрели, смеясь, как старик проливает слезы от дыма и отчаяния.

— Видишь, бибас, каково тебе, — сказал ему цыган. — Зачем заделался турецким почтарем!

По бумаге, тлевшей на раскаленных углях, пошли то багровые, то черные полосы. На багровых полосах написанные строки выступали черными узорами; когда же бумага обугливалась, буквы на мгновение вились по ней раскаленной алой вязью.

Гергей тоже стоял возле горящих углей.

Когда крестьянин вошел в ворота, все орудия смолкли. Турки ждали ответа.

— Господин капитан, — обратился к Добо Гергей, едва они выбрались из толпы, — я невольно прочел строчку из этого письма.

Добо недовольно сказал:

— А зачем читал? Я не читал, а все равно знаю, что в нем было написано.

— Может, и не стоило бы говорить, — продолжал Гергей, — да строка уж больно басурманская, надо бы передать ее вашей милости.

Добо молчал, не желая ответить ни «да», ни «нет».

Гергей продолжал:

— В строке этой написано было: «Иштван Добо, приготовил ли ты себе гроб?»

— Гм… Приготовил. Если турки желают узнать, готов ли я к смерти, на это я, так и быть, отвечу.

Четверть часа спустя на крепостной стене появился черный гроб. Он висел на двух железных цепях, натянутых на железные копья. Витязи воткнули древки копий в трещины стены.

Турецкие пушки снова загрохотали.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.