Дворцовый криминал[1002]

Дворцовый криминал[1002]

Зимний дворец населяли тысячи очень разных людей. Императорская резиденция была буквально набита различными ценностями, которые десятилетиями собирали российские монархи. Конечно, все эти ценности были самым тщательным образом внесены в описные книги различных дворцовых кладовых. Сами же залы и покои, в которых хранились бесчисленные ценности, подлежали надзору дежурных дворцовых служителей и дворцовых гренадер, которые персонально отвечали за сохранность каждой вещи, чистоту и порядок в их «зоне ответственности».

Казалось бы, что при таком тотальном учете и надзоре возможность каких-либо хищений в Зимнем дворце исключалась. Однако это не так. Пресловутый «человеческий фактор» присутствовал всегда, и время от времени в Зимнем дворце совершались кражи того или иного уровня. О факте краж любого уровня немедленно докладывали министру Императорского двора, который назначал чиновников, ответственных за расследование кражи. Сор из избы старались не выносить, но довольно часто приходилось обращаться к городской полиции, и та активно использовала оперативные методы для раскрытия преступлений в императорской резиденции.

Кражи случались и ранее в императорских резиденциях. Подчас воровали прямо из рабочих кабинетов первых лиц или из их личных комнат. Например, когда в 1745 г. императрица Елизавета Петровна переехала из Зимнего дворца в свой «Летний дом» на Фонтанке и «тамо изволила со онаго времени начать жительство иметь», то 12 июня во дворце начался переполох, поскольку «в кабинете Ея Императорского Величества» случилась кража «на часах, из сундука». Поясним, что термин «на часах» означает, что сундук, наполненный не только секретными документами и «делами», но и «ящиком с казенными деньгами», охранялся гвардейским караулом. Поскольку доступ в кабинет императрицы имел ограниченный круг лиц, довольно быстро установили, что кражу из сундука совершил «стоявший на карауле часовой Лаврентий Кузнецов. Украл он 42 р., из которых издержал 8 р. 20 к.»[1003]. Когда читаешь подобные дела, возникают образы либо умалишенных, либо самоубийц.

Летний дворец императрицы Елизаветы Петровны

Когда Екатерина II переехала в Зимний дворец, кражи начались и там. Судя по рассказам мемуаристов, императрица смотрела на эти кражи как на неизбежное зло, с некоторой иронией. Как свидетельствует современник, «однажды увидела она рано поутру, что старуха ловит на площади пред дворцом курицу и, бегая за нею, измучилась от неудачи. „Велите пособить той бедной, и узнайте, что это значит“, – говорила она камердинеру. Тотчас разыскали и донесли, что внук той старухи находится поваренком при дворе и что курица есть казенная кража. „Учредите же навсегда, – сказала Екатерина, – чтоб та старуха получала всякой день по курице; но только не живой, а битой. Сим мы отвратим порок молодого человека, избавим от мученья его бабушку и поможем ей в нищете“. Таким образом, старуха являлась и получала уже по праву себе битую курицу»[1004].

Были и более серьезные кражи на личной половине императрицы: «Пропала со стола любимая ея табакерка, и все подозрение клонилось на дежурного пажа. Приступили к розысканию без огласки, с осторожностию, нашли пропажу в закладе, уличили пажа, и он признался. Не гнев, не наказание тогда предстали к первой ея мысли, а сострадание о молодом преступнике. Екатерина повелела содержать то произшествие также в тайне, узнать от виновного, имеет ли он родителей, где они жительствуют, и открылось, что отец его небогатый, нечиновный дворянин, был помещиком Смоленской губернии. Она, отправляя к нему сына, уведомляет его своеручно о случившемся, с таким благоволением, как бы была сама нежнейшею матерью виновному. Милость Екатерины тяготила душу отрока, открыла ему яснее, ужаснее порок, и он, страдая вместе с отцом, убегал присутствия других, не осушая слез. Протекло несколько месяцев в сем положении, и помещик наш решился писать к Императрице. Вы, говорил он, став ангелом-хранителем моего семейства, простив, как Бог, преступного моего сына, дали притом мне, ничтожному своему подданному, право обременять вас, повелевающую вселенной, моим злополучием. Сын мой не только что раскаялся, но, терзавшись непрестанно, сокращает свои дни и меня влечет с собою ко гробу. Сжальтесь, всемилостивейшая Государыня, воскресите погибающих. Екатерина, получа сие письмо, посылает ответ и требует к себе пажа. Он явился, отсутствие его признано отпуском, отправлял несколько времени должность и в новый год выпущен был офицером в армию. Она призывает к себе отрока, упрекает прошедшим, подает наставление, как впредь себя вести, жалует 500 рублей на дорогу и просит полковника иметь надзор за его поведением»[1005].

Подобное отношение Екатерины II к проворовавшимся подданным не было комплиментарным вымыслом мемуаристов. О подобных поступках императрицы свидетельствует ее известный указ о запрещении бить придворных служителей: «Хотя мы с начала нашего царствования уже запретили, чтоб никто при дворе нашем из ливрейных наших служителей, какого б звания ни был, никем и ничем бит не был; но ныне уведомились мы, к немалому удивлению нашему, что, не смотря на сие наше повеление, воля наша не исполняется, и паки при дворе нашем возобновилась злая привычка ливрейных служителей бить. Мы имеем в омерзении все суровости, от невежества рожденныя и выдуманныя, чрез сие накрепко запрещаем, под опасением нашего гнева, всем до кого надлежит, ливрейных наших служителей, какого б звания при дворе нашем ни находились, отнюдь никогда и ничем не бить. Есть ли же кто из них впадет в большое преступление, как то: воровство и протчее, тех, сняв ливрею, отослать к гражданскому суду; пьяниц же, нерадивых иди непослушливых стараться должно исправить: 1-е кротостию; есть ли то не помогает, 2-е держанием под арестом; 3-е наказание будет двусуточное сажание на хлеб и воду. Потеряв же надежду к исправлению такого человека, должно, сняв с него ливрею, при товарищах его и прочтя ему, за что оное чинится и почему он не достоин ее носить, отпустить его от двора или отослать в военныя команды, смотря по вине и состоянию его…»[1006].

Отметим, что текст этого указа, внесенный в Полное собрание законов Российской империи (т. XIX), доставил много проблем преемникам Екатерины II, те считали, что только телесные наказания эффективно вбивают в головы придворных служителей определенные нормы поведения.

Пожалуй, самым жестким и последовательным в деле наведения порядка в Зимнем дворце был Николай I. Столь широко распространенное в его царствование наказание шпицрутенами применялось и к придворным служителям. Но, подчеркнем, что наказывал своих слуг император только тогда, когда выхода просто не было. Гораздо чаще он их просто пугал, как иногда в школе строгий учитель пугает учеников…

При всей внешней несгибаемой твердости Николая I, он был живым человеком, но по должности еще и прекрасным актером. Часть царского «актерского дарования» обрушивалась и на слуг Зимнего дворца. Запугав проштрафившегося слугу до полусмерти, Николай Павлович мог его простить, вырвав царской волей «из ничтожества». Так, 30 января 1827 г. Николай I распорядился «придворного истопника Александра Виноградова, назначенного к написанию в рядовые, в полки Финляндского корпуса, возвратить в истопники по прежнему, но не на половину Его Величества»[1007].

В документе не расшифровывается, за что истопника, работавшего на половине Николая I, отдали в солдаты, но, вне всякого сомнения, такое наказание имело все основания. Подобным же образом среди высочайших повелений за 1847 г. кратко упоминается, что «араба Павла Диармедова за кражу» отдали «барабанщиком в Морское ведомство»[1008].

Несмотря на многолетнее «закручивание гаек» и последовательное формирование имиджа «грозного императора», в Зимнем дворце при Николае I продолжали случаться кражи, удивительные по своему нахальству, размаху и даже какой-то удали… Например, когда в октябре 1843 г. злоумышленники обворовали Сервизную кладовую Зимнего дворца, в которой хранилась серебряная посуда.

Удивительно нахальство воров, поскольку окна Сервизной кладовой, располагавшейся на антресолях Кухонного коридора (ныне Растреллиевский коридор), выходили на Большой двор, прямо напротив гауптвахты, у которой находился постоянный пост. Добавим, что тогда Большой двор представлял собой вымощенный плац, без всяких деревьев и фонтана.

Утром 14 октября 1843 г. главный смотритель Сервизной кладовой, открыв опечатанную окованную железом дверь, у которой стоял часовой, и зайдя в кладовую, увидел, что «во втором от двери окне через двор против главной гауптвахты, выбитыми два стекла из летнего и зимнего переплетов посредством наложенной на стекло бумаги обмазанной патакою, и по освидетельствовании не оказалось стоявших на тумбе у окна серебряных вещей, а именно: из чайного дежене[1009] 4 досок, 1 чайника, 2 сахарниц и из ординарии 3 чайников и 3 кофейников весом во всех весах до 28 фунтов 80 золотников»[1010]. То есть воры умудрились вынести из Сервизной кладовой почти 15 кг серебра.

Учитывая масштаб кражи, немедленно началось следствие. В рапорте майора от ворот на имя императора указывалось, что в ночь кражи в кладовой «в окнах внутренние железные ставни оставались незапертыми, серебряные вещи расставлены были на подоконниках у самого окна, поста для часового близ сего места не имеется, а часовой, находившийся в передней комнате, мог не слышать», поскольку преступник «продавил стекло без шуму». Окно, через которое вор проник в кладовую, находилось на антресолях, то есть выше человеческого роста, преступники использовали лестницу. И все это происходило напротив дворцовой гауптвахты.

Реакция со стороны министра Императорского двора последовала немедленно: главного смотрителя кладовой посадили под арест за нарушение должностной инструкции (освободили 27 октября), поскольку железные ставни на окнах не были закрыты на ночь. О факте кражи известили администрацию Монетного двора и хозяев всех ломбардов. Провели обыски в казармах нижних чинов инвалидных рот, расквартированных на территории резиденции. Начались допросы караула на гауптвахте. Обыскали все укромные места в подвалах Зимнего дворца, в пневматических печах, в шкафах, ларях и даже в кучах песка и мусора… Но ничего найдено не было.

В ту ночь в Зимнем дворце караул несли 110 человек нижних чинов Гвардейского экипажа, и ни один из них не видел ни лестницы, которую прислонили к стене, ни злоумышленников, выносящих серебро. В ходе допроса «стоявшие на часах на платформе гауптвахты единогласно объявили, что они никакого стука разбитого стекла от окон не слыхали, а по случаю пасмурной ночи на 14 число и шедшего тогда дождя с платформы через весь двор Зимнего дворца расстоянием до 90 шагов подходящего человека для выдавливания стекла у кладовой видеть не могли. Те же часовые, которые стояли у ворот и подъездов, показали, что в ночное время проходили в оные из дворца разные лица, но без узлов, которых не останавливают, а с узлами мимо них в ту ночь никто не проходил».

Тем не менее к середине ноября воров нашли. Ими оказались двое рядовых Третьей инвалидной роты, «состоящие при амосовских печах». Лихие ветераны сумели не только украсть, но и вынести серебро из дворца, продав его унтер-офицеру и двум рядовым подвижной инвалидной роты № 14, состоящей при Монетном дворе.

Раскрыла преступление городская полиция, она частым гребнем прошлась по всем известным скупщикам краденого. Через них вышли на «торгового крестьянина Игнатьева», которого плотно допрашивали 9 дней. Только «доведенный до сознания», крестьянин признался, что ему предлагали купить украденное серебро, но он отказался. При этом Игнатьев указал на унтер-офицера Васильева, рядовых Павлова и Разоренного, приносивших серебро.

Аресты начались 14 ноября 1843 г. Унтер-офицер, эффективно «доведенный до откровенного сознания» чинами полиции, признался, что дворцовое серебро украли рядовые Аким Попов и Максим Васильев. Им помогали «солдаты из евреев» Алексей Хрусин и Арий Пикус. Далее серебро передали нижним чинам Монетного двора для продажи. Тогда и выяснилось, что украденное серебро воры зарыли в кучу песка на Дворцовой набережной. Через 6 дней они достали серебро и перевезли его на лодке на Петербургскую сторону, и затопили в мешке во рву крепостного Кронверка, рядом с мостом, а большие серебряные подносы подсунули под сваи моста. Затем украденное серебро распилили, переплавили и распродали по мелочи[1011].

В ходе следственных действий удалось найти и вернуть в дворцовую кладовую некоторые из вещей: два чайника, три кофейника, две сахарницы и обломок подноса, весом 14 фунтов 75 золотников серебра.

Любопытно, что в ходе следствия и допросов попутно раскрыли еще одну кражу, когда «рабочий инвалидной № 3 роты рядовой Александр Степанов… объявил, что он уже несколько раз делал похищения с половины Его Высочества Наследника Цесаревича и большей частью крал медную посуду, сбывая ее в железные лавки», а по возвращении императорской семьи из путешествия продал два ящика шампанского «на сторону»[1012].

Ровно через год, в октябре 1844 г., из комнат Зимнего дворца, в которых квартировал брат великой княгини Марии Александровны, принц Гессен Дармштадский, украли нумизматическую коллекцию, состоявшую из золотых монет[1013]. Следствие установило, что коллекция хранилась в запертом столе в особом ящике, тоже запертом на ключ. Сам ключ от ящика «находился у Его Высочества, а от стола был спрятан в той же комнате в шкафу»[1014]. 12 октября 1844 г. принц приехал в Зимний дворец и обнаружил, что «замок в столе испорчен, а ящик, в оном находящийся, отперт, и из числа монет 16 штук, по представляемой у сего ведомости, вовсе не оказалось. Кроме сего, оказался также попорчен замок в комоде, там же находящемся, но учинено из оного какое похищение, еще не известно». Наличие монет не проверялось с мая 1844 г., а ключ «от квартиры Его Высочества во все сие время находился у ливрейных служителей половины Государя Наследника Цесаревича».

В ходе следствия допросили ливрейных служителей и установили, что летом в комнатах герцога нижними чинами мастеровой роты проводился косметический ремонт. На следствии лакей Деревягин сознался в краже «6 серебряных иностранных монет, которые он, Деревягин, хотя сознался, что похитил из стола в опочивальной комнате принца, но в похищении золотых монет сознания не учинил». Лакея арестовали, исключили из дворцового штата и направили для суда военному генерал-губернатору Петербурга.

Городская полиция по списку редких золотых монет сумела разыскать и изъять три монеты «в меняльной лавке под № 22 здешнего мещанина Волобуева», тот «около двух недель назад купил эти монеты от неизвестного ему человека». Этим все и закончилось.

Очень редко под подозрение попадала ближняя прислуга императорской семьи. Например, в 1851 г. очень жестко обошлись с камер-медхен великой княгини Марии Александровны Опочининой, ее не только уволили со службы «по повелению Их Императорских Высочеств», но и заточили в монастырь. 4 июня 1851 г. состоялось высочайшее повеление: «Камер-медхен Агриппину Опочинину сослать на покаяние в один из женских монастырей, по назначению святейшего Синода, на всю жизнь ея»[1015]. В результате камер-медхен поместили в Спасо-Бородинский женский монастырь Московской епархии. Однако это не устроило Николая I, и 15 июня 1851 г. по высочайшему повелению камер-медхен поместили «в другой монастырь, который по-далее и построже…». Еще раз упомянем – это было пожизненное… В итоге камер-медхен оказалась в Пустынном Белбажском Троицком женском монастыре в Костромской епархии[1016]. Причиной столь жесткого решения стало хищение «из ожерелья Государыни Цесаревны 8 жемчужин»[1017].

Видимо, к этой краже каким-то образом оказался причастным гоф-медик Зимнего дворца, поскольку тогда же «Цесаревич приказал без всяких церемоний уволить доктора Виткова от звания придворного доктора (дежурного гоф-медика)»[1018]. По распоряжению Николая I лекаря Виткова выслали «из Петербурга, для определения куда-либо в уезд Оренбургской губернии для производства там вольной практики». Однако за лекаря вступилась его жена – Мария Виткова. В прошении она пишет, что осталась без средств с малолетним сыном и новорожденной дочерью, добавляя, что «муж мой бывший… не способен ни к какому безнравственному поступку». Николай Павлович был отходчив, и не успел лекарь Витков доехать до Оренбурга, как последовало новое распоряжение императора: «возвратить его в Петербург, но не к Высочайшему двору, но для производства вольной практики», поскольку «по произведенному исследованию о пропаже из ожерелья государыни цесаревны 8 жемчужин не оказалось, чтобы Витков принимал участие в похищении оных»[1019]. В 1854 г. Николай I разрешил лекарю Виткову вернуться на государственную службу.

Кражи случались не только в Зимнем дворце, но и в Императорском Эрмитаже. Количество краж мало зависело от того, общедоступен был музей или он функционировал в режиме «только для избранных». По большей части воровали «по мелочам», хотя в отношении Императорского Эрмитажа говорить о «мелочах» как-то неудобно.

Кражи в Зимнем дворце чаще всего раскрывались, а вещи возвращались в резиденцию. Но следует сказать и о высочайших решениях, наносивших серьезный урон художественным коллекциям Императорского Эрмитажа. Причем речь не идет о личных или дипломатических подарках, когда по высочайшей воле вещи или картины просто вычеркивались из каталога Императорского Эрмитажа, а о жестких решениях российских монархов. Конечно, с нашей, современной точки зрения.

Например, после подавления Польского восстания 1831 г. в Императорский Эрмитаж в 1834 г. привезли из Варшавы «транспорт картин» и прочих вещей в 37 ящиках. По распоряжению Николая I 65 картин, среди которых преимущественно были портреты польских государственных деятелей, сожгли во дворике у Малого Эрмитажа. Тот же самый Николай I распорядился переплавить подносные «именные» серебряные сервизы времен Екатерины II, оставив лишь несколько вещей в качестве эталонных экземпляров.

В начале 1850-х гг. Николай I принимал активное участие в работе комиссии во главе с академиком живописи Ф. Бруни, «отбраковавшей» «малоценные картины» из коллекции Императорского Эрмитажа. Несмотря на свою занятость, Николай I «ежедневно приходил в Эрмитаж и от 1 до 2 дня вместе с Бруни и другими лазал в подвалы, вытаскивал оттуда картины, разбирал, рассматривал, определял и развешивал их» и, «если раз он определял, что картина такой-то школы, его уже мудрено было переубедить»[1020].

Все осмотренные авторитетной комиссией картины разделили на три категории. К первой категории отнесли 1600 картин, отобранных для Императорского Эрмитажа. Во вторую категорию вошли картины «второстепенные», предназначенные для украшения многочисленных императорских резиденций. В третью категории попали полотна, предназначенные для продажи, таких оказалось 1219. Их продали в начале правления Александра II за 16 447 руб., то есть в среднем по 14 руб. за картину. В числе прочего продали на аукционе за 30 руб. две створки триптиха Луки Лейденского. Буквально через полтора десятка лет, при том же Александре II, эти створки купили для Эрмитажа за 8000 руб.[1021]

Подобную методику разделения коронных бриллиантов на три категории использовали большевики на рубеже 1920-1930-х гг. при подготовке распродаж ювелирных раритетов Бриллиантовой комнаты Зимнего дворца.

Произведения искусства похищали и с жилых половин Зимнего дворца, несмотря на то что за каждой комнатой был закреплен лакей, несший суточное дежурство, персонально отвечая за любую мелочь, находящуюся в этой комнате. Но жизнь есть жизнь, да и человеческий фактор никто не отменял. Бывало и так, что «глаз замыливался» на привычном интерьере и пропажу вещи обнаруживали спустя довольно много времени.

Например, одна из таких историй произошла в феврале 1872 г., когда обер-гофмаршал донес министру Императорского двора, что во дворце похищены: «1. В комнатах бывшей половины великого князя Павла Александровича в Зимнем дворце картина, изображающая девочку и мальчика, подающих со стены сада кисть винограда проходящей мимо девушке, работы Мейера, из Бремена, писанная на холсте в 1853 г. и 2. В Романовской галерее, копия с поясного портрета покойной великой княгини Елены Павловны в бархатном платье с короткими рукавами и с орденской лентою Св. Екатерины, на голове небольшая диадема – писанная академиком Тютрюмовым на холсте в 1860 г.»[1022].

Министр Двора одобрил решение обер-гофмаршала обратиться к обер-полицмейстеру для начала профессионального расследования, но одновременно распорядился провести и внутреннее расследование силами чиновников Придворной конторы. Министр требовал провести следствие «строжайшим образом».

В результате месячного следствия установили, что портрет великой княгини Елены Павловны украл «истопник Клавдиан Гаврилов, дежуривший в этой галерее и сознавшийся, что он вынул портрет из рамы и передал его бывшему в то же время дежурным в Помпейской галерее лакею Александру Евстафьеву, обещавшему ему за это 2 рубля, а сей последний в том, что взял от Гаврилова портрет, отделив от пялки, и затем, унеся его из дворца, неизвестно кому продал».

Спустя ровно год полиция все же нашла украденный портрет. Полиция «оперативными средствами» установила, что «какая-то иностранка… приобрела женский портрет замечательной работы». Выйдя на след, выяснили, что «иностранкой» была рижская гражданка Анжелика Дагау, у нее и нашли «портрет Елены Павловны, висящий в гостиной». Как оказалось, она приобрела портрет от прусского подданного, дядя которого служил «кофишенком при Высочайшем дворе», и торговец краденым был лично «знаком со всею придворною прислугою». Когда прусского подданного вычислили, то оказалось, что он уже сидит в Харьковской каторжной тюрьме за кражу креста в Троицком подворье[1023].

В этом деле примечателен не только странный поступок дежурного истопника, заработавшего два рубля на самоубийственной краже, но и то, что торговцы краденым пытались протоптать дорожку в комнаты Зимнего дворца, буквально набитые ценностями.

Что касается пропавшей картины Иоганна Георга Мейера (1813–1866), то ее так и не нашли. Видимо, это была спонтанная кража: «Комната эта смежна с двумя коридорами: одним, ведущим к лестнице Государыни Императрицы и к комнатам фрейлины графини Толстой, и другим – на выход в большой коридор дворца и к собственному Ея Величества подъезду. Под похищенной картиной стоят детские сани с тройкой лошадей, став на которые, похитителю очень легко было вынуть картину, видеть же ее весьма удобно было из первого коридора».

Как наказали виновников? Истопника и лакея, укравших портрет великой княгини Елены Павловны, уволили от службы «с исключением из придворнослужительского сословия, для избрания другого рода жизни». Лакея, отвечавшего за сохранность вещей на половине великого князя Павла Александровича, за халатность разжаловали в работники.

Любопытно и то, что, пока искали две украденные картины, в 1872 г. из Эрмитажа похитили «небольшую картину голландской школы, работы фон-Гейль». Видимо, в качестве «утешения» добавлялось, что картина «не имеет особой цены». Ее тоже не нашли[1024].

В Зимнем дворце случались криминальные истории и во Фрейлинском коридоре, приводившие к аресту фрейлин. Такой конфуз случился с фрейлиной Елизаветой Николаевной Петрищевой.

Эта история началась в январе 1868 г., когда министр Императорского двора граф В. Ф. Адлерберг получил от управляющего III Отделением графа П. А. Шувалова конфиденциальное письмо, в котором сообщалось: «Проживающий в Петербурге надворный советник Иосиф Кузинский… в прошении жалуется на фрейлину Двора Его Императорского Величества Елизавету Петрищеву, которая, дав просителю обещание содействовать в предоставлении ему должности управляющего собственным подмосковным имением Государя Императора – селом Ильинским и взяв у него за это 28 июля истекшего года 2700 руб. под расписку, с обязательством уплатить эти деньги по востребовании, – никакого содействия… не оказала, а между тем уклоняется от возврата занятых ею денег…». Это удивительно напоминает сегодняшние криминальные схемы!

Далее в письме указывалось, что, по сведениям III Отделения, «в Петербурге образовалось общество, занимающееся тем, что лица оного, обещая свое содействие желающим получить какое-либо место по придворному ведомству, берут с них за это деньги… не исполняя такого обещания», и сердцем этого общества является фрейлина Петрищева, живущая в Таврическом дворце. Большинство из давших фрейлине деньги не решаются взыскивать их с Петрищевой, так как «она живет во дворце и состоит фрейлиною Ее Величества»[1025].

Здесь необходимы пояснения. Судя по всему, фрейлина Петрищева была «осколком» царствования николаевской эпохи. Таких старушек тактично переселяли из квартир Фрейлинского коридора Зимнего дворца на покой в Таврический дворец. Видимо, старушка, нуждавшаяся в деньгах, пустилась во все тяжкие, представляясь крайне влиятельной особой.

Дело доложили Александру II, и он предписал графу П. А. Шувалову провести все необходимые следственные действия. В результате выяснилось, что Петрищева получает содержание 818 руб. 13 коп. сер. в год, из которых вычитается за взятые ранее ссуды[1026] по 327 руб. 12 коп. в год. Также у Петрищевой имелись долги от частных лиц на 4840 руб. Решив поправить свое материальное положение, она стала распускать слухи о своем влиянии при Дворе. Еще в 1876 г. состоялось решение «о личном задержании сроком на шесть месяцев фрейлины Двора Ея Императорского Величества Елизаветы Петрищевой за долг ея в сумме 1041 руб.»[1027]. В августе 1878 г. Петрищеву вновь подвергли личному задержанию за неуплату частного долга.

В ходе следственных действий возникли подозрения о психической адекватности мошенницы. 64-летнюю фрейлину обследовали в Придворной медицинской части. В результате врачи констатировали, что Петрищева «в продолжение многих лет страдает расстройством нервной системы, от которой была пользована лейб-хирургом Гиршем».

Видимо, именно это дело подтолкнуло к принятию закона, по которому «личное задержание как способ взыскания с неисправных должников отменяется по всей Империи, за исключением губерний Прибалтийских и царства Польского». В конечном итоге, Петрищеву от задержания освободили и дело посчитали законченным[1028].

Данный текст является ознакомительным фрагментом.