4

4

Латинский квартал, 1846–1847 гг.

На следующий день Анри оставил героиню своего рассказа в постели и отправился читать «Корсара-Сата-ну» в кафе. Его рассказ получил почетное место в газетном «подвале». («Подвал» представлял собой нижнюю часть первой страницы, где обычно появлялся роман, печатающийся по частям.) Что еще более важно, он доходил до двухсот семидесяти четырех строк. За шесть сантимов за строчку он окупил бы арендную плату за две недели. Если он сможет поддерживать этот ироничный и веселый тон, то они с Люсиль смогут даже позволить себе такую роскошь, как ежедневное питание.

От того краткого периода счастья, как позднее стало казаться Анри, сохранились только два письма, написанные рукой Люсиль. Едва ли их можно счесть величайшими любовными письмами XIX в., но в них, по крайней мере, есть привкус реальности:

«Раз ты не вернулся, я собираюсь пойти проведать мою тетушку. Я беру деньги, чтобы нанять извозчика.

Луиза».

(«Тетушка» – это эвфемизм, обозначающий ломбард.)

«Я собираюсь заказать себе ботинки. Тебе придется найти денег, чтобы я могла забрать их послезавтра».

(Пара ботинок стоила двадцать франков или – сообразно данным обстоятельствам – триста тридцать три строчки прозаического текста.)

Анри так любил эти письма, что процитировал их в своей следующей «Сцене из жизни богемы»: увидев новую блестящую пару женских ботинок у двери, друг главного героя решает, что он ошибся адресом. Затем члены богемы едят омара и выпивают несколько бутылок вина, празднуя «медовый месяц» Родольфа и Мими. (Он решил переименовать свою героиню в Мими.) Друг рассуждает о происхождении кофе («обнаруженного в Аравии козой»), пока Мими уходит, чтобы принести курительные трубки и приготовить кофе, думая про себя: «Боже мой! Как много знает этот господин!»

Только спустя месяц блаженных минут, которые он бережно хранил в своей памяти – слабая улыбка на ее губах, когда он принес ей из модного магазина голубой шарф, или утро, когда он сто раз целовал ее волосы, пока она спала, – он начал замечать некоторые вещи. Люсиль часами одевалась и укладывала волосы, чтобы просто пойти на рынок. Она болтала с женщинами, которые сидели на углу улицы. Она раскладывала потрепанные карты Таро на его письменном столе, изучая их, как ученый изучает древние языки, а в те дни, которые должны были приносить удачу, она уходила на многие часы. Когда он спрашивал, что она делала, она отвечала: «Знакомилась с соседями».

Анри сидел за письменным столом, пытаясь быть остроумным. От Люсиль как домохозяйки толку не было, а с тех пор, как она бросила работу на фабрике искусственных цветов, было трудно удовлетворить ее расточительное желание есть приготовленную пищу и время от времени ходить на танцы. Но, по крайней мере, имея Люсиль своей любовницей, он не испытывал недостатка в материале. Даже не устраивая за ней слежку, он узнал о господине из Бретани и не по годам развитом школяре, который пообещал ей кашемировую шаль и какую-то мебель из красного дерева. От самой Люсиль он знал, что Александр Шан, который, очевидно, просто испытывал зависть, называл ее «шлюшкой». Еще один ее друг выглядел довольно робким, и Анри размышлял, как далеко распространяются «соседские отношения». Временами, когда она клала ему голову на плечо, ему казалось, что он чувствует запах других мужчин на ее одежде. В конце концов, это было неудивительно, и читатели, которые с удовольствием читали «Сцены» в «Корсаре-Сатане», поняли бы, что в богеме так принято. «Это непостоянные перелетные птицы, – писал он, – которые по своей прихоти или чаще от нужды в один прекрасный день (или, скорее, ночь) вьют свое гнездо на чердаках Латинского квартала и соглашаются остаться на несколько дней, соблазнившись мимолетным увлечением или подаренными лентами».

Маленькой семье нужно было жить, а господин Сен-Альм требовал у него рукопись для сдачи в печать. Анри подсовывал все более интимные части своей жизни, еще теплые и кровоточащие. Он продал все случаи неверности Люсиль «Корсару-Сатане» и стал, в сущности, ее литературным сводником. Если бы Мими оставалась дома и штопала его носки, рассказы иссякли бы. Они были бы бедными, но счастливыми или, что более вероятно, умирали бы уже в приюте. Это возымело любопытное действие на его сочинительство. За веселыми сценами чердачной жизни он начал прорисовывать в общих чертах тот другой мир, который никогда не упоминался в печати – мир разочарованных «художников» с небогатой голодной фантазией, провинциальных бизнесменов, сидевших в одиночестве в танцевальных залах, и студентов, приехавших в Париж с деньгами своих родителей и желавших провести месяцы учебного безделья в компании домохозяйки-проститутки, прежде чем вернуться домой, чтобы оплодотворить выбранную девственницу. Он использовал «приключения» Люсиль, чтобы тактично дать мимолетное представление о неизвестной стороне Латинского квартала, где нелегальные брошюры, вроде «Жизнь холостяка в меблированных комнатах», рекламировали дешевые больницы, в которых акушерки учились своему ремеслу, «механические корсеты» гарантировали сокрытие уличающих обстоятельств и как дешевую альтернативу детоубийству предлагали «напитки для аборта».

Конечно, он мог только намекнуть на это в газете, а некоторые подробности приходилось изменять ради романтического вымысла. В одной из сцен Мими, устав от голодной жизни на чердаке, исчезла с виконтом приблизительно в то же самое время, когда реальный Анри написал своему другу: «Моя жена ушла, чтобы выйти замуж за одного военного, который хочет перерезать мне горло, против чего я возражаю». К своему удивлению, он увидел, что его эфемерная героиня превращается в существо материальное: «Ее черты были не лишены некоторой утонченности и, казалось, освещены мягким светом ее ясных голубых глаз, но в моменты скуки или дурного настроения в них было выражение почти кровожадной жестокости, в котором физиономист мог бы увидеть признаки глубокого эгоизма или бесчувственности». Родольф тоже становился опасно реалистичным: он ударил свою любовницу, когда она уходила от него и когда она вернулась, как уличная кошка, мурлыча и ластясь. При отсутствии опия насилие было тем наркотиком, который вызывал слезливые примирения и способствовал долгим неутолимым ночам, когда Люсиль была так же красноречива в постели, как Анри на своих страницах. В завуалированных формах он описывал их сражения и свою агонию ревности; он писал о розовых ноготках, которые раздирали его сердце, и размышлял о том, почему Мими продолжала возвращаться к Родольфу и почему он позволял ей возвращаться.

После восьми месяцев ада он подвел итоги: шесть «Сцен из жизни богемы» составили сто франков, несколько сломанных украшений и разбитый стул, заложенную в ломбарде полку, на которой стояли его поэтические сборники, и чувство, что злость и ревность – это все, что осталось от его страстной молодости.

Они так много раз прощались друг с другом, что он не мог вспомнить, кто из них решил положить этому конец раз и навсегда. Они обсуждали это целый день, пребывая в необычно спокойном состоянии. Анри достались украшения и стул, а Люсиль – «античная» статуэтка Гомера, которую она купила однажды, чтобы доказать, что не совершенно бесчувственна к литературе.

Они провели последнюю ночь в постели. Он отвернулся от нее и закусил подушку. Она слышала, как он рыдает во сне. Утром она подождала, пока он проснется. Она сказала, что у нее нет планов, чему он не мог поверить. Когда они расстались, он поцеловал ей руку и увлажнил ее слезами. Она могла бы позволить ему поцеловать ее как следует, если бы он попытался. Затем она открыла дверь и пошла вниз по лестнице.

В тот вечер Шамфлёри отвел его в ресторан, где он выпил бутылку ее любимого вина. Когда он пристально смотрел на сладкую красную жидкость полными слез глазами, то, к своему удивлению, обнаружил, что ее лицо уже начало сливаться с другими лицами, которые он любил раньше.

Однажды в конце ноября, сидя за деревянным столом в читальном зале между завшивевшим школяром и консьержкой, с головой ушедшей в роман, она открыла «Корсара-Сатану» и увидела стихотворение, которое он вставил в свою самую последнюю «Сцену из жизни богемы». Она предположила, что он написал ее в тот день, когда они расстались. (На самом деле это стихотворение было написано три года назад для другой женщины, но оно хорошо подходило к ситуации.) К тому моменту, когда она уходила из читального зала, она знала это стихотворение наизусть.

У меня кончились деньги, что значит, моя дорогая,

Что мы должны обо всем забыть.

Я так старомоден, что ты и слезинки не прольешь,

Мими, ты забудешь, что мы вообще встретились.

Ах да, у нас были счастливые дни —

Не говоря уж о ночах. Дорогая, это так,

Они были недолги, но так все устроено:

Самые прекрасные дни тоже самые короткие.

Пусть те, кого соединил Господь, расстаются;

Опустим занавес, закончив нашу песню,

Ведь очень скоро ты выучишь новую роль

И поднимешь его для новой любви.

А новой любви не было. Люсиль вскоре должно было исполниться двадцать пять: это был возраст, когда, как считалось, у женщины молодость уже ушла. Она позировала в неотапливаемых мастерских для художников, которым нужно было написать грудь или нижнюю часть туловища. Она сидела со своими подругами на углу улицы, пила с ними вино и иногда делила с ними клиентов. Она впала в отчаяние, вернулась в старый квартал к запаху вареных потрохов и стуку молотка сапожника. На фабрике искусственных цветов она нажимала на резиновую подушечку, которая делала лепестки мягкими и похожими на живые. Она выпила бутылку моющего средства и стала ждать, чтобы прошло время. Но, подобно домовладельцу со счетом за неуплаченную квартирную плату, жизнь отказалась отпустить ее.

Иногда она думала о чердаке, на котором они вдвоем сидели и дрожали над последней едой, состоявшей из хлеба и сардин. Она вспоминала его ревнивые вопросы и руку, ударившую ее по лицу. Она думала о перчатках, которые нарочно оставила в его комоде. Однажды она случайно столкнулась на улице с Александром

Шаном, и он рассказал ей о новой девушке Анри. Ее звали Джульетта: Анри любил целовать ее волосы прядь за прядью. Она подумала, что если она когда-нибудь вернется и застанет там новую девушку, то ляжет на кровать и распустит волосы – и больше ничего. Она запустила руку в свою густую каштановую гриву и сказала: «Повезло ему, что он не пробовал делать это со мной, иначе нам пришлось бы оставаться вместе до конца жизни».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.