Глава 2 Забытые боги

Глава 2

Забытые боги

Жертва воспоминаний

Впрочем, вначале мне нужно было решить несколько неотложных дел. В их числе была и встречас читателями, которую организовало мое издательство. Относился я к этому мероприятию весьма равнодушно, тем более что предстояло оно мне далеко не впервые. Я уже заранее знал, как все произойдет: небольшой, но довольно плотно заполненный зал, выкрики «фальшивка!», бурная и бесплодная дискуссия после моего выступления… Если бы не те читатели, которые после окончания всей этой катавасии подходят ко мне и благодарят за мои исследования, я бы давно уже плюнул на эти встречи.

Вот и теперь все получилось по известному сценарию. Последним в ряду читателей, подошедших ко мне после выступления, оказался высокий, полный блондин лет тридцати пяти, со светлыми глазами и россыпью веснушек на носу. Внешность, совершенно не характерная для здешних мест, но я слишком устал, чтобы обратить на это внимание.

— Господин Кранц, — обратился незнакомец на чистейшем немецком языке, — я… я не мог не прийти на вашу лекцию…

Все ясно — немецкий турист, от скуки забредший послушать соотечественника. Я улыбнулся несколько вымученной дежурной улыбкой, но следующие его слова стерли ее с моего лица.

— Я… — Мой собеседник явно очень смущался. — Я прочел все ваши книги и специально приехал из Сантьяго, чтобы встретиться с вами. Мне… мне необходим ваш совет.

— Черт, путь у вас неблизкий, — искренне удивился я. — Пойдемте присядем и поговорим.

После двух часов на ногах я настоятельно нуждался в приземлении, желательно на что-нибудь помягче. Мой собеседник согласился и, запинаясь и путаясь, рассказал мне следующее.

Меня зовут Ференц Шпеер. Я родился в 1970 году в Чили. Моя мать была из семьи польских эмигрантов, отец приехал в Чили из Германии в конце 1940-х годов. В войну он в чине штурмбаннфюрера СС защищал Берлин. После капитуляции еще некоторое время жил в Берлине, а после смерти его родителей приехал в Чили. Ему было уже за пятьдесят, когда здесь он встретил мою мать. Семья матери прокляла ее за то, что она связалась с «проклятым нацистом, убийцей», поэтому о них я ничего не знаю. Родителей отца я никогда не видел, так что, кроме него и мамы, у меня никого не было. В Чили мой отец играл на виолончели в оркестре Национального театра, а мать помогала декораторам на сцене, так они и познакомились. Родился я раньше положенного срока… в Берлине — Национальный театр Чили был там на гастролях (странно уже даже то, где я родился).

Дальше — больше. В детстве я все время играл в солдатиков — только в войну, и исключительно за немцев. И во дворе с другими ребятами тоже. Часто перелистывал книги отца по немецкой военной технике, хотя он не очень-то это одобряя. В школьных тетрадках рисовал свастики разных размеров. Меня постоянно ругали за это, долго и старательно объясняли, что это за символ и что он означает. Никакой тяги к фашизму, нацизму или чему-то подобному у меня никогда не было, просто нравился сам знак. И руны рисовал тоже, причем откуда я их брал — не знаю. У отца таких книг никогда не было. Немецкий язык мне всегда нравился гораздо больше, чем польский или испанский. Если был выбор, я предпочитал писать и говорить на нем. Мой интерес к Германии был настолько сильным, что, когда мой отец умер, а мне исполнилось двадцать пять, я уехал в Европу и несколько месяцев жил в Германии и Польше. Был даже на Украине и в России. Там я познакомился с группой ребят и стал вместе с ними работать. Их называли «черными следопытами» — на местах сражений Второй мировой они поднимали незахороненные останки русских и немецких офицеров. Я сам поднял и похоронил больше сорока человек.

Эти-то ребята и рассказали мне о том, что бывает так называемая прошлая жизнь. То есть наша душа в прошлой жизни жила в другом теле, а потом, после его смерти, переселилась в нынешнее. Вспомнить прошлое можно на специальном сеансе регрессии, который проводят некоторые психиатры и люди, у которых есть специальные знания.

У меня совершенно обычное воображение, вначале гипноз на меня не действовал, ничего не получалось. Зато потом пошли такие яркие картины! Я словно бы сам был там, в прошлом. Я испытывал такую эйфорию, такие чувства! Я видел свой родной дом в Берлине, отца, маму — только других, не моих настоящих родителей. Жену потом свою видел, Марту. Двух дочек. Фамилию не вспомнил, зато вспомнил имя. Оказалось, тоже Ференц. Внешность свою не вспомнил. Дальше увидел, как служил в СС. Начал со штурмовиков, в партию вступил в первых рядах. Потом пошел в боевые части СС, был отмечен наградами рейхсфюрера, дослужился до штурмбаннфюрера и погиб в апреле 1945 года в уличных боях в Берлине. Помню, верил в те идеалы, в фюрера верил, очень любил Родину.

Вспомнил я все это уже дома, то есть в Чили, когда почти окончил университет и выучился на журналиста. Тогда я стал собирать информацию о других людях— тех, кто тоже что-то чувствовал и вспоминал, подобно мне. И таких людей я нашел немало. Причем не только в Чили — по всему миру, даже в России и в Китае, и не только немцев по национальности. Но немцев все же намного больше. Меньше всего русских, поляков и югославов.

Я совершенно ясно осознаю в себе эти две части — бывшего эсэсовца и теперешнего журналиста. Нет, герр Кранц, не смотрите на меня так. Я был у психиатра, он сказал, что ни раздвоения личности, ни шизофрении — ничего такого у меня нет. Он называет это ложной памятью. Хотя в неофициальной обстановке сказал мне, что все возможно — и переселение душ тоже. Мы знаем меньше одной тысячной о нашем мире, так что на свете может быть всякое. Даже такое. Я сам в это с трудом верил, но теперь убедился.

Так вот, я долго думал, кем был этот штурмбаннфюрер Ференц. Отец мой к тому времени уже умер, спросить было некого. И все же я решился и как-то спросил мать, не знает ли она случайно какого-нибудь еще Ференца, кроме меня. Разумеется, я ей ничего не сказал о том, что вспомнил, — не хотел ее волновать. А в том, что она сразу мне поверит, я сомневался. Она ответила, что одного из лучших друзей молодости моего отца звали Ференцем — видимо, отец ей рассказывал о своей жизни в Германии. Когда она сказала, что тот Ференц был штурмбаннфюрером СС, служил вместе с моим отцом и погиб в боях за Берлин, я чуть не упал в обморок. Судя по всему, это и был я.

В то время, как я уже говорил, я начинал работать журналистом, и взгляды на нацизм и фашизм у меня были тогда совершенно определенные. Я даже статьи об этом писал, довольно много — меня эта тема очень интересовала.

Как сейчас помню свою статью «Главная ложь нацизма»:

«Нацизм возник в Германии двадцатых годов. В стране, потерявшей все, в стране-неудачнике, разоренной войной и униженной странами-победителями, ограбленной и заплеванной. Могла ли новая идеология, порожденная оскорбленным и почти уничтоженным народом, быть идеологией сверхлюдей, считающих себя выше всех по праву рождения? Казалось бы, нет. Но это ведь так и было! Нацизм — это убеждения неудачников. Получалось-то как? Германия, а с ней и весь немецкий народ, проиграла войну и была хуже всех — хуже англичан, французов, американцев, хуже скандинавов, хуже поляков, даже хуже русских, которые в унижении немцев фактически не участвовали. Вот и получается, что нацист называет себя сверхчеловеком только потому, что чувствует себя полнейшим ничтожеством. И вся его агрессия истерична и продиктована одним только страхом. Главные слова нацизма раскрывают то, что пытается скрыть он сам: это не просто идеология лузёров, это идеология сверхлузеров!»

И ведь я верил во все это безоговорочно!

А спустя несколько лет со мной стало происходить нечто очень странное. Часть того Ференца во мне словно бы стала расти. Я теперь совершенно иначе, чем раньше, думаю и — главное — чувствую. Ведь Гитлер исказил самые чистые идеи. Его поступки были противоречивы и непоследовательны, он попросту пользовался всеми средствами — человеческой верой, желанием жить лучше, страхами и прочим — только для того, чтобы установить свою власть. Он никогда не верил ни в Германию, ни в германский дух. Думаю, что даже в ариев он вряд ли верил, — просто хотел силы и власти. А ведь изначально была задача восстановить древнюю религию, найти древние утерянные знания, стать лучше, чище, выше. Стать идеальными людьми, воспитывая себя и своих детей. И, что самое главное, — эта древняя религия действительно была верной! Эти древние боги насамом деле существовали, они существуют и посей день!

Вы спросите, откуда я все это взял? Не знаю, просто однажды я словно проснулся с этим. Я верю в это, вернее, тот Ференц верит и заставляет верить меня.

Мне снятся сны. Высокие, прекрасные горы, водопады, пещеры, освещенные золотистым, сиянием. И я там, обритый наголо, на мне странные белые одежды. Мне снится, что я читаю старинные книги и что-то узнаю об этом мире, что-то безумно важное. А потом я просыпаюсь и уже не помню этого важного.

А еще мне снится один человек. Он говорит мне о чести, о справедливости, об истине, он рассказывает о наших справедливых и прекрасных предках, а главное — о наших богах. Я думал, что этого человека я выдумал сам, в своих снах, пока не узнал его. Знаете, кто это был? Рейхсфюрер Гиммлер!

Я много думаю об этом, герр Кранц. Я чувствую, как он зовет меня, как с каждым днем во мне что-то меняется. Я вовсе не хочу становиться эсэсовцем или нацистом — Гитлера я как не одобрял, так и не одобряю. Но я знаю, что пройдет еще пара лет, и я не смогу сопротивляться этому. Не смогу сопротивляться нашим богам.

— Каким богам? — спросил я.

Честно говоря, я не был до конца уверен, что имею дело не с обыкновенным сумасшедшим, но его информация могла оказаться для меня чертовски полезной. Ференц помолчал, потом посмотрел на меня и медленно произнес:

— Вот за этим-то я и приехал, господин Кранц. За этим-то я и приехал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.