Глава 17 Анубис

Глава 17

Анубис

В тот момент положение Клеопатры было просто ужасным. Окровавленное тело ее мужа лежало распростертым на кровати, покрытое ее разорванной одеждой, которую она набросила на него. Две ее прислужницы Ирада и Хармиона, наверное, жались друг к другу в углу комнаты, били себя в грудь и стенали, как было принято у греков в таких случаях. Под открытым окном на опаленном зноем дворе собрались римляне и египтяне, и, я думаю, приставные лестницы все еще стояли у стены в том месте, где их поставили те люди, которые помогали поднимать Антония наверх к царице. Солнце, вероятно, перевалило за полдень, и комнату наверняка заливало августовское солнце, освещая беспорядок в ней и выявляя свежие пятна крови на разбросанных коврах, на которых тащили тяжелое тело умирающего. С одной стороны в комнату проникал шум волн, с другой – ушей Клеопатры достигли крики солдат Октавиана и бряцание их оружия, сообщая ей о том, что враги уже во дворце. В любой момент ее могли попросить сдаться, и, более чем вероятно, была бы предпринята попытка захватить ее в плен, проникнув через окно. Но Клеопатра решила, что никогда не станет пленницей, и, без сомнения, ясно дала понять, что любая попытка схватить ее побудит ее дать сигнал поджечь погребальный костер, который был сооружен в соседней комнате, и она умрет на нем. Плен означал для нее унижение на триумфе Октавиана и потерю трона, но, если бы она сдалась по взаимной договоренности, это могло гарантировать ей личную безопасность и продолжение ее династии. Имея это в виду, кажется вполне вероятным, что Клеопатра вооружила двух своих прислужниц и приказала отражать любое нападение через окна и велела им предупредить всех, кто пытался вскарабкаться вверх по приставным лестницам, что ее вместе с драгоценностями и другими сокровищами пламя охватит раньше, чем они доберутся до ее убежища.

Антоний умер за несколько минут до того, когда на месте действия появился Прокулей, о котором он говорил Клеопатре, прежде чем испустить последний вздох, и который от имени Октавиана потребовал у царицы принять его. Цезарь уже начал стучать в запертые двери главного входа в мавзолей, призывая Клеопатру впустить его, и эти звуки, наверное, эхом отдавались в нижнем зале и доходили до нее, стоявшей на вершине лестницы, как какой-то зловещий зов духов потустороннего мира. Но, боясь оказаться пленницей, Клеопатра не осмеливалась отпереть Прокулею двери, даже если бы сумела откинуть тяжелые засовы, и, наверное, ходила взад и вперед рядом с телом своего мужа, мучаясь в нерешительности. Наконец она сбежала вниз по мраморной лестнице в тускло освещенный нижний зал и, стоя рядом с баррикадой, которую она соорудила с внутренней стороны двери, позвала Прокулея по имени. Он снаружи ответил Клеопатре, и таким образом они провели короткие переговоры. Она говорила, что сдастся, если получит от Октавиана обещание, что ее Египетское царство будет отдано ее сыну Цезариону, а Прокулей в ответ лишь уверял, что Октавиану следует доверять в том, что он обойдется с Клеопатрой милосердно. Это ее не удовлетворило, и вскоре римский военачальник вернулся к своему господину, оставив Клеопатру в покое до конца дня. Прокулей описал положение Клеопатры Октавиану и обратил его внимание на то, что, вероятно, будет нетрудно проникнуть в мавзолей по приставным лестницам и что, если это будет сделано быстро, Клеопатру можно схватить прежде, чем она успеет поджечь погребальный костер. Тогда Октавиан отправил Прокулея вместе с прибывшим в Александрию Корнелием Галлом, чтобы попытаться взять ее в плен. И Галл подошел прямо к дверям мавзолея и стал стучать в них, зовя царицу. Клеопатра сразу же спустилась вниз и вступила с ним в переговоры через запертую дверь. По-видимому, две ее прислужницы, желая услышать, что они говорят, оставили свой пост у окна в верхней комнате и оказались на ступенях лестницы позади нее. Как только Прокулей услышал, что царица повторяет условия своей сдачи, он подбежал к другой стороне мавзолея и, приставив лестницу, быстро взобрался по ней до окна, а вслед за ним это проделали и два других римских военачальника. Войдя в комнату, в которой царил беспорядок, он пробежал мимо мертвого тела Антония и поспешил вниз по мраморной лестнице, на нижних ступенях которой Прокулей столкнулся с Ирадой и Хармионой, а за ними в тусклом свете, проникавшем в зал, он увидел Клеопатру, стоявшую у запертой двери спиной к нему. Одна из женщин вскрикнула, когда увидела Прокулея, и крикнула своей госпоже: «Несчастная Клеопатра, ты пленница!» При этих словах царица обернулась и, увидев римского военачальника, выхватила из ножен, висевших у нее на поясе, кинжал и подняла его для удара, который должен был положить конец ее жизни, а вместе с ней всему этому ужасу. Но Прокулей оказался проворней. Он бросился на Клеопатру с такой силой, которая, наверное, отшвырнула ее к двери, и, схватив ее за запястье, заставил ее маленькую ручку выронить кинжал. Затем, прижав руки Клеопатры к туловищу, он приказал своим людям перетряхнуть ее платье в поисках спрятанного оружия или яда. «Стыдно, Клеопатра, – сказал ей Прокулей, выговаривая за попытку убить себя, – ты поступаешь очень несправедливо по отношению к себе и Октавиану, пытаясь лишить его такой прекрасной возможности проявить свое милосердие. Ты заставила бы мир поверить, что самый человечный из полководцев оказался вероломным и безжалостным врагом». Затем Прокулей, по-видимому, приказал своим людям снять засовы и открыть двери в мавзолей, после чего Корнелий Галл со своими людьми смог помочь ему охранять царицу и двух ее прислужниц. Вскоре после этого прибыл вольноотпущенник Октавиана по имени Эпафродит с приказом обращаться с Клеопатрой со всей возможной мягкостью и вежливостью, но при этом принять строжайшие меры к тому, чтобы не дать ей причинить себе вред. Действуя согласно этим инструкциям, римские военачальники, видимо, поместили царицу под стражу в одно из верхних помещений мавзолея, тщательно обыскав его на предмет спрятанного оружия или ядов.

Перед заходом солнца Октавиан официально вступил в Александрию. Он хотел произвести впечатление на население города своим великодушием и миролюбием и поэтому взял в свою колесницу жителя Александрии, философа по имени Арей, которому симпатизировал. Когда триумфальная процессия проходила по прекрасной улице Канопус, взволнованные горожане увидели, что Октавиан держит философа за руку и разговаривает с ним самым дружеским образом. Вскоре стали распространяться слухи о том, что, когда завоеватель получил известие о смерти Антония, он пролил слезу сожаления и прочитал своим приближенным несколько гневных писем своего врага и свои спокойные ответы на них, показав этим, что ссора была ему навязана. После этого, видимо, были отданы распоряжения, запрещающие всякое насилие и грабежи, и вскоре перепуганные александрийцы отважились выйти из своих укрытий, а почти всем местным магнатам было приказано собраться в Гимнасии. Здесь, в сумерках, Октавиан обратился к ним с речью, в самом начале которой все они распростерлись перед ним на земле в подобострастных позах. Повелев им встать, Октавиан сказал им, что снимает с них всю вину, во-первых, в память о великом Александре, который основал их город, во-вторых, ради самого города, который так велик и красив, в-третьих, в честь их бога Сераписа и, наконец, чтобы порадовать своего дорогого друга философа Арея, по просьбе которого он не собирался губить много жизней.

Успокоив так жителей города, которые теперь, наверное, приветствовали Октавиана как освободителя и спасителя, он удалился в свои покои, где, словно в издевку, издал приказ немедленно перебить тех придворных Клеопатры и Антония, которые не нравились Арею. Несчастный Антилл, сын Антония, выданный своим вероломным учителем Теодором Октавиану, был немедленно казнен в храме, возведенном Клеопатрой в честь Юлия Цезаря, где Антоний нашел убежище. Когда палач отрубил мальчику голову, Теодор ухитрился украсть драгоценный камень, который Антилл носил на шее, но кража была раскрыта, и Теодора доставили к Октавиану, который тотчас приказал распять его на кресте. Под стражу были взяты двое детей Клеопатры, Птолемей и Клеопатра Селена, которые все еще находились в Александрии. Октавиан, видимо, дал понять Клеопатре, что, если она попытается убить себя, он казнит ее двоих детей. Так он мог гарантировать себе, что она не станет лишать себя жизни, так как, по словам Плутарха, «перед этим аргументом ее намерение [убить себя] пошатнулось и ослабло».

В это время тело Антония, полагаю, готовили к погребению. И хотя мумификация по-прежнему часто практиковалась в Александрии и греками, и египтянами, не думаю, что были сделаны какие-то серьезные попытки бальзамировать труп, и, вероятно, через несколько дней он был готов к погребальной церемонии. Из уважения к умершему полководцу ряд римских военачальников и иностранных владык, которые находились при армии Октавиана, обратились с просьбой позволить им оплатить расходы по его погребению, но из уважения к пожеланиям Клеопатры тело оставили у нее, и были отданы распоряжения, чтобы ее приказания в отношении похорон неукоснительно исполнялись. И Антоний был похоронен со всей царской пышностью в гробнице, которая, вероятно, уже давно была приготовлена для него недалеко от мавзолея его жены. Клеопатра шла за ним до его могилы, трагическая, жалкая фигурка, окруженная своими причитающими придворными, и, пока жрецы курили ладан и читали соответствующие тексты, царица своими хрупкими ручками безжалостно била себя в грудь и все звала и звала умершего. В эти последние ужасные часы Клеопатра вспоминала только самое лучшее в их отношениях с Антонием, а воспоминания о многочисленных разногласиях с ним стерла из ее памяти горестная сцена смерти Антония и его последние слова к ней, когда он, стеная, лежал на ее постели. В своем крайнем одиночестве Клеопатре, наверное, теперь так сильно хотелось вновь оказаться в его жизнерадостном обществе, как в начале их совместной жизни, как вряд ли хотелось при его жизни. И ей, вероятно, действительно было трудно удержаться от того, чтобы не покончить со своей несчастной жизнью на могиле своего умершего возлюбленного. Но угроза Октавиана в отношении детей Клеопатры удерживала ее руку; к тому же даже в своих мучительнейших страданиях она не оставляла надежды спасти Египет из когтей Рима. Ее собственная власть, она знала, кончилась, и самым лучшим концом, на который она могла надеяться, была ссылка. Все же отношение к ней Октавиана во многом указывало на то, что он склонен оставить трон ее потомкам. Клеопатра не знала, как вероломно Октавиан ведет себя по отношению к ней, как он прилагает все усилия к тому, чтобы подогреть в ее сердце надежду, желая привезти ее в Рим живой и выставить в цепях на потеху глумящейся толпе. Клеопатра не понимала, что послания к ней Октавиана – с ободрениями и даже выражениями любви – были написаны с изощренным коварством, что его энергичные уверения в отношении ее детей делались в то время, когда он, вероятно, спешно отправлял письма в Беренику, пытаясь вернуть Цезариона в Египет для того, чтобы казнить. Клеопатра не поняла характера Октавиана и поэтому все еще на что-то надеялась. Она вела удивительную игру за объединение Египта и Рима в одно огромное царство под властью своих потомков и потомков великого Юлия Цезаря и проиграла ее. Но была еще надежда, что в этом общем крушении Клеопатра сможет спасти одну ценность, с которой начинала свои действия, – трон Египта, а чтобы сделать это, она должна еще жить и мужественно переносить кошмар своей жизни.

Вернувшись после похорон в свои комнаты в мавзолее, где решила теперь остаться, Клеопатра слегла с сильной лихорадкой и так, в бреду, провела несколько дней. К тому же она страдала от сильной боли, которую вызывали воспаления и раны от тех ударов, которые она в отчаянии градом обрушивала на свое хрупкое тело. В бреду Клеопатра снова и снова издавала безутешный крик: «Меня не будут показывать на его триумфе!» – и постоянно умоляла дать ей умереть. Одно время она отказывалась от еды и просила своего врача, некоего Олимпа, помочь ей тихо уйти из этого мира. Но Октавиан, узнав о возрастающей слабости Клеопатры, еще раз предупредил ее, что, если она не приложит усилия к тому, чтобы жить, он не будет снисходителен к ее детям. После этого, словно пробудившись к жизни от такого давления на ее материнские инстинкты, Клеопатра стала бороться за свое выздоровление, послушно глотая лекарства и стимуляторы, которые ей давали.

Так проходили жаркие августовские дни, и наконец царица, слабая и изможденная, снова могла передвигаться. На тот момент ей было тридцать восемь лет, и она, вероятно, утратила ту свежесть молодости, которой всегда отличалась, но ее блестящие глаза, наверное, теперь стали еще более удивительными, оттеняясь бледностью лица, а небрежно уложенные темные волосы усиливали ее трагическую красоту. Чарующий голос Клеопатры не мог утратить свою прелесть, и это неуловимое качество ее голоса могло быть усилено ее болезнью и нервным напряжением, через которое она прошла. В действительности ее личное обаяние было так велико, что Корнелий Долабелла, один из римских военачальников, чьей обязанностью было охранять ее, быстро стал ее преданным слугой и дал обещание, что будет сообщать ей о любых планах Октавиана в отношении ее, которые ему станут известны.

28 августа, когда Клеопатра лежала на маленьком убогом ложе в верхней комнате своего мавзолея, глядя, как я думаю, в безысходном отчаянии на синие воды Средиземного моря, вбежали ее прислужницы с сообщением, что к ней пришел Октавиан, чтобы засвидетельствовать ей свое уважение. Он еще ни разу не наносил визит и очень вежливо избегал Клеопатру до и во время похорон Антония; а после них она была слишком больна, чтобы принимать Октавиана. Но теперь Клеопатра выздоровела, и завоеватель неожиданно пришел, чтобы поздравить ее с этим, как этого требовал этикет. Он вошел в комнату прежде, чем царица успела подготовиться, и Плутарх пишет, что, «когда Октавиан вошел, Клеопатра вскочила с ложа, одетая лишь в одну сорочку, и бросилась к нему в ноги; ее волосы были растрепаны, а лицо искажено, голос дрожал, глаза запали и были темны. На ее груди были видны отметины от ударов, которые она наносила себе, и вся она казалась сломленной не меньше, чем ее дух. Но, несмотря на все это, ее былая привлекательность и энергия ее девичьей красоты еще отчасти оставались с ней и, несмотря на ее нынешнее состояние, по-прежнему исходили от нее и проявлялись во всех выражениях ее лица».

Образ обезумевшей царицы со спутанными волосами, упавшими на лицо, в свободной сорочке, соскальзывающей с ее белых плеч, пресмыкающейся у ног равнодушного, нездорового на вид человека, несколько смущенно стоящего перед ней, вероятно, должен мучить разум историка, который следил за ходом военных действий Клеопатры против представителя Рима. Но все же в этой сцене мы можем разглядеть ее, лишенную царских официальных аксессуаров, которые часто делали Клеопатру более импозантной и внушающей благоговение, чем на самом деле. Она была, в сущности, женщиной, а теперь, находясь в слабом физическом состоянии, действовала точно так же, как могла бы повести себя в подобных обстоятельствах любая другая представительница ее пола в крайнем возбуждении. Всегда удивлявшее современников мужество почти покинуло Клеопатру, а ее настойчивость в достижении цели рухнула вместе с крушением всех ее надежд. Клеопатру часто называли расчетливой женщиной, которая прожила свою жизнь в умышленном и эгоистичном сладострастии и которая приняла смерть с несгибаемым достоинством. Но, как я уже пытался показать в этой книге, характер царицы был по сути своей женским – Клеопатра была перенапряжена и подвержена быстрым переменам настроения от радости до отчаяния. И хотя египетская царица была проницательной, независимой и бесстрашной, она никогда не была женщиной, полностью уверенной в своих силах, и в обстоятельствах, которые описываются здесь, мы получаем представление о ее характере и видим, что она могла отчаянно нуждаться в помощи и сочувствии других людей.

Октавиан поставил Клеопатру на ноги и, доведя до постели, сел рядом. Сначала она говорила с ним сбивчиво, оправдывая свои действия в прошлом и приписывая некоторые свои поступки, такие как, я полагаю, укрытие в мавзолее, своему страху перед Антонием. Но когда Октавиан указал Клеопатре на расхождения в ее высказываниях, она больше не делала попыток оправдать свое поведение, умоляя его только не отнимать трон у ее сына и говоря ему, что она охотно будет жить, если только он гарантирует ей безопасность ее страны и династии и будет милосердным к ее детям. Затем, встав с постели, она принесла Октавиану несколько писем, написанных ей Юлием Цезарем, а также один или два его портрета, написанных для нее при его жизни. «Ты знаешь, – сказала она, – сколько времени я была с твоим отцом (Октавиан, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря и до 44 г. до н. э. носивший имя Гай Октавий, был по завещанию Юлия Цезаря усыновлен и с 44 г. до н. э. стал Гаем Юлием Цезарем Октавианом (а с 27 г. до н. э., после описываемых событий, императором Цезарем Августом). – Ред.) и что именно он возложил корону Египта на мою голову, но, чтобы ты узнал кое-что о его личных делах, пожалуйста, прочти эти письма. Все они адресованы мне и написаны его собственной рукой».

Вероятно, Октавиан пролистал письма не без любопытства, но, по-видимому, не проявил желания читать их; и, видя это, Клеопатра вскричала: «Что пользы мне от этих писем? Но я снова будто вижу его в них живым!» Мысль о своем былом возлюбленном и друге и воспоминания, навеянные ей письмами и портретами, наверное, лишили ее присутствия духа, и, будучи в таком взвинченном и слабом состоянии, она теперь совершенно потеряла самообладание. Было слышно, как она вскрикивает между рыданиями: «О господи, как я хочу, чтобы ты был жив», словно обращаясь к Юлию Цезарю.

Октавиан, видимо, утешил ее, как мог, и наконец она, видимо, согласилась, что в обмен на его милосердие она полностью отдастся его власти и безоговорочно передаст ему все свое имущество. Один из управляющих Клеопатры, по имени Селевк, в это время ожидал в мавзолее ее распоряжений, и она приказала ему передать Октавиану список драгоценностей и ценных вещей, который они вместе недавно составили и который теперь лежал вместе с другими бумагами в ее комнате. Селевк, видимо, прочел этот документ Октавиану, но, желая втереться в доверие к новому господину и полагая, что за верность Клеопатре ему уже не платят, добровольно сообщил, что некоторые предметы не были включены в список и что царица нарочно утаивает их для себя. При этих словах Клеопатра вскочила с постели и, бросившись на пораженного управляющего, схватила его за волосы, стала таскать его за них и в ярости била его по лицу. Она была так возмущена и взвинчена, что вполне могла нанести этому человеку какое-нибудь серьезное увечье, если бы Октавиан, который не мог удержаться от смеха, не удержал Клеопатру и не отвел ее назад к постели. «Правда, это очень тяжело, – воскликнула она, обращаясь к своему гостю, – когда ты оказываешь мне честь и приходишь навестить меня в таком положении, а мой собственный слуга меня обвиняет в том, что я не учла в списке некоторые женские безделушки. Можешь быть уверен, я сделала это не для того, чтобы украсить ими себя в своем несчастье, а чтобы сделать тебе, твоей сестре Октавии и твоей жене Ливии небольшие подарки и благодаря их заступничеству надеяться расположить тебя к тому, чтобы проявить милосердие».

Октавиан был рад слышать от нее такие слова, так как это, по-видимому, означало, что она полна желания продолжать жить, а он очень был озабочен этим отчасти, как я уже сказал, для того, чтобы испытать чувство удовлетворения, демонстративно проведя Клеопатру в цепях по улицам Рима, а отчасти, наверное, для того, чтобы продемонстрировать после этого свое милосердие и уважение к памяти покойного диктатора, даровав ей жизнь. Поэтому Октавиан сказал Клеопатре, что она может распоряжаться этими ювелирными изделиями по своему усмотрению, и, пообещав, что его обращение с ней будет милостивым сверх всяких ожиданий, он закончил свой визит, удовлетворенный тем, что завоевал доверие Клеопатры и обманул ее. Однако в этом он ошибся, и сам был обманут ею.

Из его слов и манеры себя вести Клеопатра поняла, что Октавиан хочет выставить ее на всеобщее обозрение в Риме и не собирается позволить ее сыну Цезариону править вместо нее, а, напротив, нацелился захватить Египет для Рима. Ничуть не успокоив Клеопатру, эта беседа оставила в ней уверенность в том, что судьба ее династии решена окончательно. Она уже отчетливо видела, что не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. Вскоре к Клеопатре пришел гонец от Корнелия Долабеллы и сообщил ей секретную весть: увидев, что она уже оправилась от болезни, Октавиан решил отправить ее в Рим вместе с ее двумя детьми через три дня или даже меньше. Возможно также, Долабелла уже сообщил ей, что у ее сына Цезариона нет никакой надежды, потому что Октавиан решил убить его, как только тот окажется в его руках, понимая, что неразумно оставлять в живых человека, претендующего на звание законного наследника Великого диктатора.

Услышав об этом, царица решила убить себя немедленно, так как ее отчаяние было таково, что сам факт существования стал для нее невыносим. Мысленно Клеопатра, вероятно, рисовала себе картину триумфа Октавиана в Риме, на котором она со своими детьми будет фигурировать в качестве главных экспонатов. Ее поведут в цепях на Капитолий точно так же, как ее сестру Арсиною во время триумфа Юлия Цезаря. И в своем воображении она уже слышала издевки и гул голосов римлян, которые не забудут напомнить Клеопатре ее хвастливые слова о том, что однажды она будет вершить царский суд на том самом месте, где ей придется терпеть унижения. Эта мысль, которая сама по себе была невыносима, соединилась с уверенностью в том, что, если она продлит свою жизнь, ей придется также пережить удар от жестокой смерти ее любимого сына, так как его гибель уже казалась неизбежной.

Поэтому, приняв решение, Клеопатра послала записку Октавиану, спрашивая разрешения посетить место погребения Антония, чтобы сделать обычные жертвоприношения его духу. Такое разрешение ей было дано, и на следующее утро, 29 августа, ее в сопровождении прислужниц отнесли на паланкине к могиле Антония. Оказавшись на месте, она бросилась на могильный камень и обняла его, охваченная горем. «О любимый Антоний, – вскричала она сквозь слезы, текущие по ее лицу, – не много прошло времени с тех пор, когда я вот этими руками похоронила тебя. Тогда они были свободны; теперь я пленница, и я отдаю тебе последний долг, находясь под стражей, так как враги боятся, что мое естественное горе и печали ослабят мое жалкое тело и сделают его негодным для того, чтобы быть выставленным на всеобщее обозрение во время триумфа в честь победы над тобой. Не жди больше от меня жертвоприношений, Антоний; это – последние почести, которые Клеопатра сможет воздать твоей памяти, потому что ее спешно увозят от тебя. Ничто не могло разлучить нас, пока мы были живы, но смерть угрожает нам разлукой. Ты, римлянин по рождению, нашел могилу в Египте, а я, египтянка, должна искать только этой милости, и никакой другой в твоей стране. Но если боги там, под землей, с которыми ты теперь пребываешь, могут или захотят сделать что-нибудь для меня, раз уж те, которые на небесах, предали нас, не позволяй им покинуть твою живущую супругу, не допусти, чтобы меня вели во время триумфа над твоим бесчестьем. Спрячь, спрячь меня, похорони меня здесь, с собой. Ведь из всех моих жестоких несчастий не было ни одного столь же ужасного, как это короткое время, которое я жила вдали от тебя».

Некоторое время она лежала на надгробии, страстно целуя его; все ее прошлые ссоры с умершим были забыты, вытесненные желанием быть с ним теперь в этом ее одиночестве, и лишь ее былая любовь вспоминалась Клеопатре в этом смятении чувств. Потом она встала, положила на могилу венки из цветов, села в паланкин, и ее унесли назад в мавзолей.

Как только она прибыла туда, она приказала приготовить ей ванну. Ее вымыли, натерли благовониями, волосы тщательно уложили в прическу, и она легла на ложе и вкусила великолепных блюд. После этого она написала короткое письмо Октавиану, прося похоронить ее в одной могиле с Антонием, и, отправив его, она приказала всем покинуть мавзолей, за исключением Хармианы и Ирады, будто бы не желая, чтобы ее беспокоили во время дневного отдыха. Затем двери заперли, и часовые встали на постах снаружи, как обычно.

Когда Октавиан прочел письмо, которое принес ему посланец Клеопатры, он сразу же понял, что случилось, и поспешил к мавзолею. Но, передумав, он вместо себя послал своих военачальников, которые, прибыв на место, увидели, что часовые ничего не понимают. Взломав дверь, они взбежали по лестнице в комнату наверху, и сразу же их худшие страхи оправдались. Клеопатра, уже мертвая, лежала распростертая на своем золотом ложе, одетая в парадное царское греческое платье, в убранстве из всех своих царских драгоценностей и царском венце Птолемеев на челе. На полу у ее ног испускала свой последний вздох Ирада, а Хармиана, едва стоявшая на ногах, пыталась поправить корону на голове царицы.

Один из римских военачальников сердито воскликнул: «Хармиана, хорошо поступила твоя госпожа?» Хармиана, держась за царское ложе, повернула к говорившему свое мертвенно-бледное лицо. «Очень хорошо, – задыхаясь, сказала она, – как и подобает наследнице стольких царей»; и с этими словами она упала замертво рядом с царицей.

Отправив гонцов, чтобы сообщить Октавиану о трагедии, римские военачальники, видимо, немедленно провели расследование причин этих смертей. Сначала часовые не могли ничего сказать, но наконец выяснилось, что в мавзолей был впущен крестьянин с корзиной винных ягод; и часовые решили, что фрукты предназначены для стола царицы. Солдаты заявили, что поднимали листья, которыми были прикрыты фрукты, и отметили отличное качество ягод, на что крестьянин засмеялся и предложил им взять несколько штук, но они отказались. Возможно, было известно, что Клеопатра хотела умереть от укуса ядовитой змеи, и поэтому все решили, что одну из этих небольших змеек ей могли принести, спрятав ее под инжиром. Стали искать змею, и один из солдат сказал, что он, кажется, видел на песке след змеи, ведущий от мавзолея в сторону моря. Теперь слуга, который впустил крестьянина, сообщил о том, что, когда Клеопатра увидела фрукты, она воскликнула: «Ну, вот она!» – факт, который свидетельствовал в пользу этой теории. Другие предположили, что змею в течение нескольких дней держали наготове в сосуде и что царица в конце концов раздразнила ее настолько, что та ужалила ее. Осмотр тела ничего не показал, за исключением двух маленьких отметин на руке, которые, вполне возможно, остались от укуса змеи. С другой стороны, было высказано предположение о том, что царица могла носить яд в полости гребня для волос или каком-нибудь другом предмете вроде этого. И эта версия, вероятно, получила некоторую поддержку благодаря тому факту, что смертей было три.

Вскоре, видимо, прибыл Октавиан и немедленно послал за знахарями змеиных укусов psylli (псиллы – североафриканское племя, жившее к юго-западу от залива Большой Сирт [Сидра], славившееся искусством заклинания змей и лечения от их укусов. – Ред.), чтобы они отсосали яд из раны, но они пришли слишком поздно и не смогли спасти Клеопатру. И хотя Октавиан выразил огромное разочарование ее смертью, он не смог удержаться от восхищения перед способом, которым Клеопатра ее добилась. Лично он, по-видимому, склонялся к той версии, что ее конец наступил от укуса змеи, и позднее, во время своего триумфа, приказал, чтобы всем было продемонстрировано изображение Клеопатры со змеей, обвившей ее руку. И хотя совершенно невозможно с уверенностью утверждать, как все произошло, нет причины возражать против широко принятой сейчас версии о том, что змея была принесена Клеопатре в корзине с винными ягодами. Я не сомневаюсь в том, что у царицы имелись и другие яды, которыми, наверное, воспользовались две ее верные прислужницы. И следует понимать, что к идее с корзиной ягод – если она вообще верна – Клеопатра прибегла лишь для того, чтобы самой умереть тем способом, который прельстил ее благодаря проведенным экспериментам.

Октавиан распорядился, чтобы царицу похоронили со всеми почестями рядом с Антонием, как она того пожелала. По-видимому, Октавиан отправил гонцов в Беренику, порт на Красном море (называлось тогда Аравийским заливом), пытаясь не допустить отъезда Цезариона в Индию, ведь он, без сомнения, слышал о том, что молодой человек решил оставаться в том городе до самого последнего момента. Наставник Цезариона Родон порекомендовал ему довериться Октавиану, и по его совету они возвратились в Александрию, куда прибыли, вероятно, вскоре после смерти Клеопатры. Октавиан приказал немедленно казнить Цезариона, оправдывая этот шаг тем, что двум Цезарям опасно находиться вместе в мире. Так умер последний фараон Египта из рода Птолемеев, сын и единственный настоящий наследник великого Юлия Цезаря. Двое других детей, которые оставались во дворце, Птолемей и Клеопатра Селена, с первой оказией были отправлены в Рим, а в Мидийскую Атропатену, видимо, были посланы гонцы, чтобы завладеть Александром Гелиосом, который, как мы уже видели, вероятно, отправился туда ранее.

По моему мнению, Октавиан теперь решил вступить во владение Египтом лично. Он не хотел вызвать в стране революцию, провозгласив ее римской провинцией. Он, видимо, оценил непрерывные усилия Клеопатры и ее подданных, направленные на то, чтобы предотвратить ассимиляцию своей страны таким образом. Поэтому он решил действовать по-другому. Не коронуясь как действительный царь Египта, Октавиан стал им по молчаливому согласию египетских жрецов. На самом деле он, видимо, заявил, что является наследником трона Птолемеев. Юлий Цезарь был признан в Египте супругом Клеопатры, а он, Октавиан, был приемным сыном и наследником Цезаря. Устранив троих детей Клеопатры, он стал законным претендентом на египетский трон. Египтяне сразу же приняли его как своего монарха, и на стенах их храмов мы постоянно находим его имя, написанное иероглифами: «Царь Верхнего и Нижнего Египта, сын Солнца, вечно живущий Цезарь, любимый Птахом и Исидой». Октавиан также носил титул диктатора, который он взял у Антония и который в египетских надписях считался чем-то вроде наследного царского имени и вписывался в картуш фараона. Таким образом, преемники Октавиана (с 27 г. до н. э. – Цезаря Августа), римские императоры, становились последовательно царями Египта, словно возглавляя правящую династию; и каждого императора при восхождении на римский трон приветствовали как монарха Египта, а во всех египетских надписях его называли фараоном и Сыном Солнца. Поэтому египтяне, делая уступку Октавиану, стали считать себя не вассалами Рима, а подданными своего собственного царя, который одновременно был римским императором. Таким образом, обрела существование великая египетско-римская империя, за которую и боролась Клеопатра. Всех римских императоров стали признавать в Египте не как правителей иностранной империи, частью которой являлся Египет, а как настоящих фараонов египетских владений, частью которых был Рим.

Ушли в небытие древние династии Аменофиса (греческая транскрипция имени Аменхотеп; в XVIII династии было четыре Аменхотепа. Наиболее известны Аменхотеп II, при котором завоевательная политика Египта достигла высшего развития (фараон в 1491–1465 или около 1440 – около 1415 гг. до н. э.); Аменхотеп III (фараон около 1405–1367 гг. до н. э.), соорудивший храм Амона-Ра в Луксоре и заупокойный храм (колоссы Мемнона – статуи этого фараона); Аменхотеп IV (Эхнатон) – реформатор, который пустил по ветру достижения предшественников, сильно ослабив Египет. – Ред.), Тутмоса, Рамсеса, Псамметиха и многие другие. А теперь точно так же наступил конец дома Птолемеев, и трон Египта оказался занятым династией Цезарей. Эта династия и так поставляла Риму монархов (династия Юлиев-Клавдиев пресеклась в 68 г. до н. э. – Ред.), а тот факт, что египтяне назвали Октавиана царем Египта немного раньше, чем он был признан императором в Риме, придал в глазах тщеславных египтян трону империи некое фараоново начало. Обычно считалось и считается, что Египет стал провинцией Рима. Но Октавиан устроил так, чтобы этой страной правил praefectus, который должен был действовать как его наместник, и сохранил в своей личной собственности большую часть доходов Птолемеев. И если в Риме считалось, что царство Клеопатры присоединилось к римским владениям, в Египте все понимали, что страна осталась по-прежнему монархией.

Октавиан относился к памяти царицы с уважением, раз уж он продолжал ее династию, и не позволял уничтожать ее статуи. Однако все великолепные сокровища египетской царицы – золотая и серебряная посуда и украшения – были переплавлены и обратились в деньги, которые шли на выплату жалованья римским солдатам. Царские земли были захвачены, дворцы в основном разграблены, и, когда весной 29 г. до н. э. Октавиан возвратился в Рим, он стал сказочно богатым человеком.

13, 14 и 15 августа того же года были отпразднованы три великих триумфа: первый день был посвящен завоеваниям в Европе, второй – битве при Акции, а третий – победе над Египтом. Статую Клеопатры со змеей, обвившей ее руку, провезли по улицам столицы, а двух плененных близнецов царицы, Александра Гелиоса и Клеопатру Селену, заставили идти пешком в этой процессии. По улицам везли образы, олицетворяющие Нил и Египет, а на триумфальных повозках лежали огромные груды интересных трофеев. Поэт Проперций рассказывает нам, как ему виделись «шеи царей в золотых цепях и флот Акция, плывущий вверх по Виа Сакра (улица, по которой проходили триумфальные шествия в Риме. – Пер.)». Все были воодушевлены, и со всех сторон слышались уничижительные слова в адрес Клеопатры. Гораций в своей замечательной оде выразил общие чувства и осудил несчастную царицу как врага Рима. На Октавиана градом посыпались почести, а вскоре после этого ему был дан титул Август, и его стали называть Divi filius как наследника Dicus Julius. Он получал удовольствие, прославляя память Великого диктатора, которого теперь считали одним из богов римского мира. И вот важный факт: Октавиан Август возродил и изменил луперкалии, тем самым каким-то образом отдавая дань уважения Цезарю.

Тем временем трое детей Клеопатры и Антония обрели убежище, которое им великодушно предоставила в своем доме Октавия, брошенная жена Антония. С тактом, достойным восхищения, Октавия, видимо, настояла на таком решении этого непростого вопроса – что же с ними делать. Их казнь вызвала бы глубокое возмущение египтян, а так как Октавиан теперь являлся законным наследником трона Египта и династическим преемником Клеопатры, а не иностранным узурпатором, было очень хорошо, что его собственная сестра стала заботиться об этих членах царской семьи. Октавия, всегда кроткая и послушная долгу, благородно взяла на себя такую заботу и, вероятно, была неизменно добра к этим детям своего неверного мужа и воспитывала их вместе со своими двумя дочерьми, Антонией Старшей и Антонией Младшей, и Юлием Антонием, вторым сыном Антония и Фульвии и братом казненного Антилла. Когда маленькая Клеопатра Селена выросла, она вышла замуж за царя Нумидии Юбу, образованного монарха, который позднее стал царем Мавретании. Сына от этого брака назвали Птолемеем, и он стал преемником на троне своего отца приблизительно в 19 г. до н. э. Его убил Калигула, который по превратности судьбы тоже был потомком Антония. Мы не знаем, что стало с Александром Гелиосом и его братом Птолемеем. Тацит рассказывает нам, что Антоний Феликс, прокуратор Иудеи при императоре Нероне, женился (вторым браком) на Друзилле, внучке Клеопатры и Антония, которая, вероятно, была еще одной представительницей Мавретанской династии. Октавия умерла в 11 г. до н. э. Сын Антония Юлий Антоний во 2 г. до н. э. был казнен за безнравственную связь с дочерью Октавиана Юлией, а она сама была сослана на бесплодный остров Пандатерию. Сам Октавиан Август, покрытый славой, умер в преклонном возрасте (родился в 63 г. до н. э.) в 14 г. н. э., а его наследником на тронах Египта и Рима стал его пасынок Тиберий.

В последние годы правления Октавиана, или Августа, как называли с 27 г. до н. э., влияние Александрии на жизнь Рима ощущалось в удивительной степени. Оно настолько изменило жизнь в столице, что можно было подумать, что дух умершей Клеопатры воцарился на троне, на который она так стремилась взойти. Ферреро (Ферреро Гульельмо, 1871–1942; итальянский историк, социолог и публицист. Основной труд по истории – «Величие и падение Рима» [5 тт. 1902–1907. Русский перевод 1915–1923], охватывающий период от братьев Гракхов до смерти Августа. – Ред.) доходит до того, что высказывает предположение, что основные представления о великолепии монархического правления и пышной утонченности Востока, которые теперь получили развитие в Риме, обязаны своим появлением прямому влиянию Александрии и, наверное, в чем-то и тому, что новые императоры изначально были царями Египта. Художники и ремесленники из Александрии массово перебирались в Италию, а сотни римлян, которые захватили поместья в Египте, часто ездили в эту страну по делам и, не сознавая того, знакомились с его искусством и ремеслами. Александрийскую скульптуру и живопись можно было увидеть на каждой вилле, а поэтические и прозаические произведения александрийской школы читали все светские люди. Каждый римлянин хотел нанять александрийских мастеров, чтобы украсить свой дом; все учились манерам и изяществу у греческих египтян (точнее – египетских греков. – Ред.). Старый аскетизм уступил под напором жизнелюбия подданных Клеопатры (с этого и начался постепенно развал основ, на которых создавалась Римская держава. – Ред.).

Так что можно сказать, что египетско-римская империя, о которой мечтала Клеопатра, стала реальным фактом с разницей лишь в том, что ее монархи вели свой род от Октавиана, внучатого племянника Цезаря, а не от Цезариона, его сына. Но, несмотря на то что Египет и Александрия сыграли определенную роль в создании римской монархии, память о Клеопатре, благодаря замыслам и энергии которой и развилась эта новая жизнь, с каждым годом подвергалась все большему поношению. Она стала врагом этого «овосточившегося» Рима, который по-прежнему считал себя западным; а борьбу Клеопатры с Октавианом вспоминали как губительный кризис, через который прошли сторонники Цезарей. Египетскую царицу осыпали оскорблениями, о ее распущенности придумывали небылицы. Именно на этом непрочном фундаменте основывается оценка личности Клеопатры в современном мире, и каждому, кто изучает этот отрезок истории, следует с самого начала своих изысканий избавиться от тех впечатлений, которые он получит из нечистых источников. Вычеркнув из своей памяти язвительные слова Проперция (Секст Проперций, ок. 49 – ок. 15 до н. э.; римский поэт-лирик) и жестокие строки Горация, написанные в великой радости по поводу окончания войны, которая подвергла опасности его небольшое загородное поместье, читатель получит возможность судить о том, следует ли считать интерпретацию личности Клеопатры и ее действий, которые я представил на его рассмотрение, чрезмерно снисходительной и правильно ли я распорядился милосердной привилегией историка, защищая часто одинокую и очень измученную женщину, которая всю свою жизнь боролась за исполнение великолепного патриотического замысла и умерла так, как «подобает потомку столь многих царей».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.