Битва моря и суши

Битва моря и суши

Киевская Русь вела довольно оживленную морскую торговлю с Византией, но так и не сумела установить надежный контроль над Причерноморьем и в конечном итоге была поглощена кочевой степью. Первый тревожный сигнал прозвучал для Киева на самой заре этого государства, в 972 году, когда второго по счету великого князя Киевского Святослава Игоревича убили печенеги. Он возвращался из Болгарии и встретил свою смерть у днепровских порогов, где суда по естественной причине вынуждены были идти очень медленно. Из черепа Святослава печенежский хан Куря, по древнему, известному со скифских времен обычаю, велел сделать чашу: «Оковавше лоб его, и пъяху из него». Уже во второй половине XII века торговые пути в Византию были окончательно расстроены набегами новых степных пришельцев – половцев. Вес серебряной гривны кун при Ярославе Мудром и Владимире Мономахе, содержащий в себе около полуфунта серебра, с половины XII века уменьшился вдвое, до одной четверти фунта. Некогда полноводный поток византийского и арабского серебра постепенно иссякает. Примерно тогда же черноморскую торговлю, упущенную киевскими князьями, монополизируют сначала генуэзцы, потом венецианцы и снова генуэзцы, обосновавшиеся в Крыму, а также по восточному побережью Черного моря, пока их фактории не захватили во второй половине XV века турки. Одним из основных товаров здесь вплоть до конца XVII века являются рабы, пригоняемые степняками из Польши, Литвы и, конечно, Руси в таких количествах, что один поздний очевидец недоумевал, остались ли в тех странах еще люди. Неудивительно, что слово «славянин» во многих новоевропейских языках обозначает раба. Правда, академик Карпов считает, что в лучшие годы, в самом начале XV века, из главной генуэзской фактории в Крыму, Каффы, вывозили в среднем 113 рабов в месяц. При турках эта цифра должна была сильно возрасти. Считается, что в Крыму за два столетия было продано более трех миллионов рабов.

С XIII века, когда в Европе формировался торговый капитализм, начали чеканить золотой флорин, появились крупные акционерные и страховые компании, банки и биржи, русские земли были почти полностью отрезаны от морей. Первым морским портом в Архангельске Московия обзавелась лишь в 1584 году, когда европейские державы уже успели переделить земной шар, а банкиры из рода Медичи, обогатившиеся в том числе на транснациональной торговле, три раза занимали папский престол. Марии Медичи, которой суждено было стать королевой Франции и родить героя всеми нами любимого романа «Три мушкетера», в год основания первого российского порта исполнилось 9 лет.

Россия уже в XVI–XVII веках вполне ощутила мощь европейского капитализма, располагавшего гибким кредитом, обширным торговым флотом и значительными наличными капиталами. Это позволило европейским купцам почти полностью монополизировать торговлю с Россией. Дореволюционный историк Сергей Александрович Князьков так живописал состояние российского купечества: «Русские торговые люди были бедны, непредприимчивы, предпочитали сидеть дома и выколачивать гроши, оставляя втуне Божие благословение, лежавшее в земле, и не приступая к его разработке, потому что некуда было выработанный товар везти, кроме того, дорогой можно было погибнуть и от разбойников, и от невылазной грязи, и даже от голода; поэтому и предпочитали жить, сидя на месте, «отбывая своих промыслишков». Дело, конечно, не в предпочтениях и желаниях русских торговых людей. Откуда было взяться морскому флоту в совершенно сухопутной стране? Между тем Европа с ее исключительным соотношением суши к морскому побережью в 30: 1 уже сумела создать корабли, пригодные для транснациональных торговых операций, и финансовые инструменты, сделавшие такие операции возможными.

В транснациональной торговле истинная прибыль, как известно, ожидает купца в конечной точке обмена. Например, килограмм перца, стоивший при производстве в Индии 1–2 грамма серебра, достигал цены 10–14 в Александрии, 14–18 – в Венеции и 20–30 граммов в потребляющих его странах Западной Европы. От подобных прибылей в конечной точке обмена русские были отлучены не только в XVI–XVII веках, но, пожалуй, весь XVIII и значительную часть XIX века в силу относительной финансовой слабости своего купечества и неразвитости кредита. Пушкин справедливо писал про Петербург: «Все флаги в гости будут к нам». Не было в Петербурге только русского торгового флага. Еще в 1773–1777 годах во всех российских портах, вместе взятых, насчитывалось всего 227 кораблей, причем только 12–15 действительно принадлежали России. Из 1748 кораблей, заходивших тогда в русские порты, свыше 600 были британскими. К концу XVIII века русский купеческий флот увеличится до 406 кораблей, но британцев будет все равно больше – 1011.

Крупный финансово-промышленный капитал складывается в России уже после отмены крепостного права в 1861 году, примерно через 450 лет после появления первой товарной биржи в Брюгге (на самом деле первые биржи появились в Италии еще в XIV веке) и через 100 лет после начала английской промышленной революции. Правда, история отвела русской буржуазии чуть более полувека. Октябрьская революция обнулила этот запоздалый, медленный и трудный процесс накопления частных финансово-промышленных богатств. Впрочем слабость русской буржуазии сама была одной из причин поражения Февральской революции и всех предшествующих ей проектов демократических преобразований.

Задолго до всякого Путина начинает проступать сырьевое лицо российской экономики, которое приросло к ней, кажется, навсегда. Такова ниша России в международном разделении труда – питать ресурсами быстро растущий европейский рынок, который был уже достаточно богат наличностью, чтобы сориентировать Россию на обслуживание своих интересов. На Запад из России идет прежде всего пушнина, конопля, лен, смола, корабельный лес, продовольствие, с XVIII века – железо. От столетия к столетию ассортимент меняется, но экономика остается сырьевой. В обратном направлении текут деньги, столь необходимые для создания Московского царства, затем Российской империи, а с XVIII века устремляются многочисленные предметы роскоши, отвечающие новым вкусам европеизированного дворянства. Это сейчас мы экспортируем нефть в обмен на условный «брегет», а тогда был мех, лес, зерно, железо в обмен на тот же «недремлющий брегет», чтобы было чем по-европейски изысканно прозвонить обед Евгению Онегину и Александру Пушкину. Задолго до душегубов-большевиков – впервые, кажется, в 1775 году – Россия даже в состоянии голода, охватившего большую часть страны, принуждена разрешать экспорт хлеба ради пополнения казны звонкой монетой. «Недоедим, но вывезем», – будто бы сказал однажды Вышеградский, министр финансов в правительстве Александра III. В 1932–1933 годах именно эта практика, среди прочего, приведет к гибели примерно 7–8 миллионов человек и многочисленным случаям людоедства.

В 1819 году отставной генерал-губернатор Москвы граф Федор Ростопчин пишет из Парижа своему другу, бывшему послу в Лондоне графу Семену Воронцову: «Россия – это бык, которого поедают и из которого для прочих стран делают бульонные кубики». Бедный граф тогда еще не мог представить, какие бульонные кубики из его народа сделает Сталин во время организованного большевиками голода 1932–1933 годов, да и вообще. Любопытно, что к своим грустным выводам генерал от инфантерии Федор Васильевич пришел в годы, казалось бы, величайшего триумфа Российской империи, которая после победы над Наполеоном стала безусловным лидером Европы. Экономическое первенство Англии оказалось, однако, более надежным фундаментом гегемонии, чем примерно 300 тысяч российских штыков. Ситуация повторится и после следующей великой победы России, в 1945 году. Характерно, что лидерство Российской империи в XIX веке продлится 37 лет, а лидерство Советского Союза в XX веке – немногим более того – 46 лет. Экономическая слабость, которая, конечно же, имела самые разнообразные причины, а не только сырьевой характер экономики, в обоих случаях приведет к политическому краху. В XIX веке это будет Крымская война, в XX – развал Советского Союза.

Евразийцы и прочие сторонники третьего пути любят рассуждать о том, что всемирно-историческая миссия России состояла в том, чтобы быть посредником между Востоком и Западом. Звучит, конечно, красиво, но это неправда. Россия, как мы видели, исторически была обречена на роль сырьевого придатка Западной Европы. Могла ли она действительно стать посредником между Востоком и Западом? Скорее нет, как в силу существования степного коридора, на многие столетия отрезавшего ее от рынков Китая, Средней Азии и Восточного Средиземноморья, так и по причине той же финансовой слабости собственного купечества. По мере укрепления южных границ России, начавшегося с завоевания Астраханского ханства Грозным, вроде бы складываются благоприятные условия для развития торговли с Азией, но эта торговля вновь отходит к иностранцам, теперь уже к грекам, индусам, армянам, персам, которые буквально наводняли и Астрахань, и Казань, и Москву, и ярмарки Сибири, торгуя даже в Архангельске. В 1722 году русские купцы были изгнаны из Пекина. В 1727 году русско-китайская ярмарка была учреждена южнее Иркутска в Кяхте, и хотя несколько казенных караванов еще какое-то время доходили до Пекина, китайцы держали русских далеко от своего внутреннего рынка, а соответственно от максимальных прибылей транснациональной торговли. Всего с 1689 года, когда был заключен первый договор с Китаем о границе по Амуру, и до 1727 года – когда появилась Кяхтинская приграничная ярмарка, – в Пекин проследовало 50 караванов русских купцов, груженных опять-таки сырьем – пушниной. Чтобы замкнуться в Москве, этой цепочке обменов требовалось минимум три года. Каравану предстояло преодолеть 4000 км, в том числе по пустыне Гоби. Морские пути были неизмеримо более быстрыми. Васко да Гама, первооткрыватель морского пути в Индию, в 1497–1498 годах преодолел расстояние от португальского Лиссабона до индийской Калькутты за восемь месяцев. Предприимчивые англичане поначалу, в середине XVI века, пытались было проложить торговый путь от Белого моря до Каспия, чтобы с суши обойти португальцев и голландцев, контролировавших торговлю пряностями в Индийском океане. Но магистральными оказались все равно морские пути.

Неторопливая суша проиграла стремительному морю, и тот, кто контролировал море, – контролировал мировую торговлю. В 1661 году английский король Карл II получил от португальцев в качестве приданого за Екатериной Браганской Бомбей и Калькутту, а после объединения Англии и Голландии под властью штатгальтера Голландии Вильгельма Оранского в 1688 году Индия окончательно отходит в сферу интересов британской торговли. Британская Ост-Индская компания уже к 1720 году обогнала голландцев по оборотам, и это она скорее могла претендовать на роль глобального посредника между Востоком и Западом, Югом и Севером, чем громадная сухопутная Россия, к тому же отрезанная от конечных звеньев цепочки обменов на всех своих главных торговых направлениях. Так работало европейское соотношение материка к морскому побережью в рекордные для мира 30: 1.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.