Глава 6. Окружение кардинала

Глава 6. Окружение кардинала

Честолюбцы, использующие сильные и слабые стороны своего характера для достижения власти, борются за нее, маневрируя и нанося удары в том мирке, который их окружает. Они очень редко проявляют себя как деятели, почти всегда им приходится бороться с соперниками. Довольно часто они видят своих смертельных врагов в тех, кто пытается обойти их с флангов. Люди не столь честолюбивые отдают все свои силы тому, чтобы добиться известности, наград, чинов — последние дают хорошее жалованье и возможность пополнить карман из государственной казны — чтобы создать обманчивое впечатление, будто они тоже стоят у власти. Эти люди хитрят, обманывают, ставят подножки своим коллегам, но все это так мелко и подловато, что это никак нельзя назвать маневрами и атаками, потому что, строя козни, они называют своих соперников коллегами.

Между людьми первого и второго типа такая же разница, как между щукой и угрем или как между солдатом и актером.

С людьми второго сорта мы хорошо знакомы — это члены парламента. С людьми первого сорта, такими как Цезарь, Наполеон, Бисмарк, Валленштейн, мы так давно потеряли всякое знакомство, что уже затрудняемся понять их образ действий.

Мы забыли о них потому, что вот уже целое столетие — а в странах, где процветает коммерция, и больше, — реальная власть над обществом давно перешла в руки сверхбогачей и монополистов, контролирующих производство и обмен, производство металла, топлива, продуктов питания, контролирующих также транспорт, средства массовой информации и финансы. У них привилегии, они организованы и обладают свободой действий в обстановке полной секретности, и что бы они ни сделали, все принимается без возражений. Их никто не контролирует — они держат всех нас под своим контролем.

Те, кто еще по старой памяти считают себя хотя бы номинально правителями, очень недовольны — они люди умные — тем положением, в котором они оказались; люди сортом похуже просто преступные и продажные скоморохи; большая же часть состоит из ничтожеств, которые гордятся своими должностями — «государственного секретаря по таким-то делам», «канцлера», president du Conseil и т. д., и т. п. Сверхбогачи и монополисты, в настоящее время истинные обладатели власти, не ставят своей целью захват власти в свои руки. Их цель — увеличение своего богатства; власть приходит к ним поздно и иногда случайно, как сопутствующий результат власти золота. Очень часто они презирают власть, — ведь они никогда не добивались ее. Даже те из них, кто накопил огромные богатства и радуется теперь возможности применить богатство как инструмент власти, делает это неумело.

И поскольку честолюбивые стремления наших новых властителей заключаются в том, как бы потуже набить мешок с деньгами, мы совершенно не представляем себе борьбу за власть в чистом виде, потому что у нас нет наглядных примеров. Теми, кто в прошлом — я думаю, это возможно и в будущем, потому что это свойственно природе человека, — неустанно и яростно боролись за власть, владела одна и только одна мысль: как бы ее достичь. Они страстно искали возможности, приближающие их к власти, в корне пресекая попытки других соперников помешать им; если надо было остановить соперника, они, не раздумывая, убили бы его.

Ришелье был именно таким человеком. И чтобы правильно понять его действия, необходимо разобраться в людях, которые его окружали. Объем настоящего исследования не позволяет мне рассказать обо всех, с кем он имел дело. Я познакомлю читателя лишь с немногими лицами из окружения кардинала. Прежде всего это, конечно, король Людовик XIII, затем королева Анна Австрийская, королева-мать Мария Медичи, которой кардинал служил в начале своей карьеры, брат короля Гастон, герцог Орлеанский, считавшийся наследником французской короны, так как в продолжение почти всего царствования Людовик XIII оставался бездетным, вожди гугенотских мятежников герцог де Буйон и Анри де Роан, командующий объединенными силами гугенотов.

Я начну с короля, так как это была главная фигура в окружении кардинала. Но еще важнее то, что, несмотря на мятежи и войны, французская нация видела в нем свое воплощение. Только от одного короля зависело, кого он выберет в министры, кому доверит суд в парламенте, кого назначит командовать армией.

Мы прекрасно понимаем, что Ришелье был гениальный государственный деятель, но мы не должны забывать, что первым министром его назначил все-таки король. Интересно, что Людовик XIII в течение первых лет правления кардинала был близок к тому, чтобы отправить его в ссылку. В «День одураченных» король принял бесповоротное решение, но вдруг заколебался, и история пошла тем путем, какой нам всем известен.

Что за человек был Людовик XIII? Какими качествами он обладал?

В его характере соединялись такие непримиримые качества, в его образовании и воспитании зияли такие пустоты и провалы, что нам очень трудно понять его. Его отцу, Генриху IV, было сорок восемь лет, когда у него родился сын. По крайней мере лет тридцать из них Генрих провел в военных походах, пирушках и легких победах над женским полом. Все это не замедлило сказаться на здоровье южанина, и ребенок родился слабый, находившийся все время под наблюдением врачей. От всех болезней — ребенок постоянно болел — у врачей того времени было два средства: кровопускание и слабительное. Несмотря на то, что эти средства использовались когда надо и когда не надо, ребенок выжил. Но у него были очень слабые нервы, — он видел привидения, боялся темноты, — так что у его постели кто-нибудь оставался на ночь. Напомним читателю, что Людовик XIII умер, когда ему было только сорок два года.

Большую ошибку сделает тот, кто, быть может, отнесется к нему с пренебрежением, считая его человеком слабовольным и слабохарактерным. Да, он склонился перед несгибаемой волей Ришелье, но все другие попытки диктовать ему волю он с гневом и яростью отвергал. Ему было только шестнадцать лет, когда он решил свергнуть фаворита матери. Его более опытные друзья не советовали ему этого делать, но он добился своего, и фаворит был убит. Когда судьи в парламенте не утверждали его указы, он быстро заставлял их подчиниться. Он не боялся заговорщиков, хотя в течение его правления один заговор следовал за другим.

Он получил очень плохое воспитание, хотя его все время держали в ежовых рукавицах. Но от такой воспитательницы, как Мария Медичи, нельзя было ожидать ничего другого. Его брат Гастон получил воспитание ничуть не лучше, хотя и был у матери любимчиком. Она то кричала на детей, то не обращала на них никакого внимания. Все его образование состояло в том, что он выучился читать и писать по-французски. Были предприняты попытки научить его древнегреческому и латинскому языкам, чтобы он мог познакомиться с классической древностью, но из этого вышло лишь то, что он возненавидел книги и в дальнейшем никогда не брал их в руки.

Между прочим, это хорошо согласуется с теорией Ришелье, гласящей, что невежественность хороша на своем месте и составляет благо государства. Он считал невежественность неотъемлемым свойством простонародья и всех тех, кто не принимает активного участия в делах государства. Эта теория легла и в основу отношений сорокалетнего кардинала и двадцатичетырехлетнего короля.

В его отвращении к учености и к наукам, возникшем еще тогда, когда он зубрил уроки, был такой энергический протест, что в этом заключалось что-то оригинальное. По-видимому, все дело было в том, что апатия во многих вопросах соседствовала с энергией в чем-то одном: казалось, он действовал по какому-то странному, одному ему известному выбору; все принятые им решения точны, правильны и сделаны очень быстро, но лишь в одном случае из четырех, — в остальных случаях он даже не считал нужным обременять себя размышлением.

На короткое время он загорался вдруг страстью к какому-нибудь делу и почти тотчас бросал его. Но были четыре вещи, которые безраздельно владели им: глубокая вера, — он, например, верил, что Богоматерь печется о Франции; его любовь ко всему военному; его любовь к ручному труду — он был хорошим плотником, отличным садовником, хорошим слесарем, — к охоте, к поездкам верхом — он мог сам подковать лошадь — и даже к парикмахерскому делу — он иногда брил других; наконец, постоянная привязанность к Ришелье и опора на него.

Он был очень скрытен то ли по своей природе, то ли из-за дурного воспитания. Он мог бы быть жесток, но этого не случилось. Правда, он любил доставлять неприятности, когда видел, что другие плохо переносят то, к чему он привык. Он даже бравировал этим. Например, он любил долго держать людей, сопровождавших его на охоте с хорьком[3], на холоде; видя, как они ежатся от холода, утверждал, что они неженки, а он человек закаленный. То же самое было в его долгих верховых поездках во время охоты или во время войны. Ему нравилось видеть, как устают от долгой поездки его люди.

Хотя эти черты его не украшают, ясно, что он не был слабаком.

Но пожалуй, самой удивительной его особенностью была та, что относится к области интимных человеческих отношений. По-видимому, он развивался с некоторой задержкой, — он начал бриться лишь тогда, когда ему пошел третий десяток. Самое потрясающее, что он был безразличен к женщинам. В этом не было бы ничего потрясающего, если бы он был полным или частичным импотентом. Самое удивительное, что он им не был. Его брак с Анной Австрийской был обычным для того времени королевским браком мальчика с девочкой. Но даже тогда, когда ему уже исполнилось девятнадцать, его наставник и руководитель де Люинь мог лишь силой затащить его, упирающегося и в одной ночной рубашке, в спальню своей молодой жены. Де Люинь убеждал его, что его святая обязанность продолжить династию. Как бы там ни было, он почему-то не хотел ее выполнять, хотя к этому не было никаких препятствий.

Возможно, все дело было в том, что у королевы был выкидыш. Но не поддерживать никаких интимных отношений со своей супругой в течение тринадцати лет кажется уж слишком большой причудой. И это в те самые годы, когда его противники, в первую очередь брат и королева-мать, считали, что он умрет бездетным, и то и дело организовывали заговоры с целью его свержения и передачи трона брату Гастону. Несколько позже мы расскажем, как случилось, что у него в возрасте тридцати семи лет родился сын, будущий король Людовик XIV. В оставшиеся пять лет жизни у него еще родились дети, как это обычно и бывает во всех семьях.

В таких случаях принято искать любовницу. Их не было. Он очень любил вести с придворными дамами разговоры о вере, но и только.

Поверхностное знакомство с весьма немногими фактами могло бы дать повод утверждать, что тут мы имеем дело с извращением. Однако детальное знакомство с его жизнью, с многочисленными свидетельствами людей, хорошо его знавших и не имеющих никаких причин скрывать правду, позволяет утверждать со всей определенностью, что никаких извращений не было. Он был нормальным мужчиной, но довольно холодным.

Он дружил со многими мужчинами, и в его чувстве дружбы было столько страсти, что это казалось смешным. Товарищеские отношения то с тем, то с другим придворным из его окружения продолжались иногда долгое время, иногда несколько месяцев. Но и здесь видна кровь Бурбонов, — его дружба не была запятнана грязью, как это было среди последних королей из династии Валуа.

Учитывая его нелюбовь к женщинам и слишком горячее чувство мужской дружбы, может создаться впечатление, что это была женственная натура. Ничего подобного. Он любил грубые шутки и силу, любил физические упражнения. В его характере была твердость. Правда, такое состояние продолжалось недолго, только тогда, когда от него требовались выносливость, сила и выдержка, как во время охоты или военных действий.

Так значит, он был хорошим товарищем? Напротив, он часто был раздражителен, упрям, неразговорчив, подозрителен и ревнив. Никогда нельзя было сказать, что он сделает в следующую минуту: это был не человек, а какой-то клубок противоречивых качеств, между прочим весьма непривлекательных. Быть может, он был просто пустышкой?

Как я уже оказал, в его характере была решительность и твердость, как и подобает королю. Он прекрасно понимал, что значит меткая французская фраза: Metier de roi — ремесло короля. Для него она означала: быть всегда физически крепким, никогда не сомневаться в вопросах веры и всегда быть готовым сражаться с врагами.

Вы спросите, каким он был внешне? У него было бледное, несколько вытянутое, продолговатое лицо, обрамленное длинными черными волосами; верхняя губа тонкая, нижняя полная и немного отвислая, рот чуть-чуть приоткрыт; его ясные карие — как у матери — глаза смотрят прямо, но без вызова. Держался он очень прямо, при разговоре, если начинал волноваться, немного заикался.

Интересно, что этот странный человек не любил кардинала. Молва утверждала, что он терпеть его не мог, но это сильное преувеличение: просто он чувствовал себя неловко в его присутствии и всегда был вынужден соблюдать дистанцию; он уважал и ценил кардинала, но не мог не видеть в нем что-то вроде учителя.

Когда он был молод, он не был таким молчаливым, как в зрелые годы, и прямо говорил все то, что он думает; разумеется, он был очень благодарен кардиналу, хотя чувство благодарности было ему чуждо, но он не мог спокойно относиться к тому интеллектуальному превосходству, которое он всегда чувствовал, когда был с ним рядом.

Вы спросите, почему он тогда оказывал ему поддержку? Конечно, совсем не потому, что он хорошо разбирался в европейской политике. Происходило это потому, что он был достаточно умен, чтобы понять свою ограниченность и свои недостатки. И что, пожалуй, еще более важно, потому что он видел своими глазами добрые плоды деятельности кардинала.

Людовик XIII никогда бы не смог решить, что лучше: поддержать ли католических князей Германии в их борьбе с императором или гораздо разумнее заключить союз со шведским королем Густавом Адольфом. После победы под Ла-Рошелью он колебался, надо ли проводить политику веротерпимости, не понимая, что курс Ришелье укрепляет монархию; он никогда бы не смог разрешить вальтелинский кризис так, чтобы интересы Франции не пострадали.

Но он не мог не видеть — все, что ни делал Ришелье, укрепляло монархию, то есть те принципы, которые для него были священны. К концу правления Ришелье власть короля достигла такого могущества, какого она никогда не имела. Это было видно всем, и в первую очередь самому королю, поскольку понимание реального хода дел было его самым ценным качеством.

Если бы Людовик XIII был гораздо умнее — неумным он никогда не был, скорее неразвитым, — и поэнергичнее, он, вероятно, освободился бы от опеки кардинала. Это можно было сделать во время конфликтов, но он этого не сделал и продолжал поддерживать кардинала.

Болезненно-обидчивый, глубоко скрытный, Людовик XIII подчинился воле Ришелье еще и потому — это большинство историков совсем не учитывают, — что он с детства был влюблен в военное дело. Любимой игрой его детства была игра в солдатики. Привязав к ошейнику собаки постромки, он заставлял ее возить игрушечную пушку. Мне уже приходилось говорить о военной жилке у Ришелье. Вот эта-то любовь к войне и военным и соединяла этих столь разных людей прочными узами друг с другом.

Из Людовика XIII никогда бы не получился хороший генерал. Ришелье не только мог бы стать хорошим генералом, но он доказал на практике свой полководческий талант, — если бы он был императором, а не кардиналом, весь мир убедился бы в этом.

Людовик XIII был совершенно не способен из массы данных и фактов выбрать именно те, которые позволяли нанести удар по противнику именно в том месте и в то время, когда это было максимально выгодно. Он был не способен когда надо отступить, перегруппировать свои силы, чтобы потом атаковать противника; он был не способен командовать не то что армией, а даже полком.

Но он понимал, что эти качества есть у Ришелье, и потому он высоко ценил его, хотя он был упрям и завистлив и не любил, когда ему кто-то противоречил. И получилось так, что человек с худой фигурой в кардинальской мантии стал главнокомандующим французской армии.

Среди окружения кардинала есть две влиятельные фигуры, которые сделали очень много для того, чтобы свергнуть власть Ришелье. Это две женщины, Анна Австрийская, жена Людовика XIII, и королева-мать Мария Медичи. Анна Австрийская не оказывала никакого влияния — король тринадцать лет не поддерживал с ней никаких отношений — на своего мужа. Кардинала она сначала невзлюбила, потом стала поддерживать людей, устраивающих против него заговоры. Влияние Марии Медичи на будущего короля было огромным и полностью отрицательным. Она относилась к кардиналу сначала как покровительница, потом как женщина, несправедливо обиженная им, и затем как непримиримый враг.

Анна Австрийская была сестрой короля Испании Филиппа IV. Став женой Людовика XIII и натолкнувшись на неприязнь со стороны мужа, она не стала устраивать ему скандалы, как это обыкновенно бывает, а замкнулась в себе, погрузившись в море скуки, потому что была совершенно лишена характера. Королева-мать, не любившая старшего сына, видя это, еще подлила масла в огонь. Когда Ришелье появился при дворе в первый раз — ему тогда покровительствовала королева-мать, — Анна Австрийская отнеслась к нему достаточно враждебно; когда же он появился там во второй раз в 1624 году, она не изменила своего отношения. Кардинал сделал вид, что не замечает этого, потом стал презирать ее и затем стал очень строг с ней, когда выяснилось, что она поддерживает заговорщиков и имеет связь с испанским двором.

Совсем иначе начинались отношения Ришелье с королевой-матерью. В последний год ее регентства он был приближен ко двору и затем вошел в правительство в качестве государственного секретаря по иностранным делам. У Ришелье никогда не было желания разрывать с нею отношения, но у Марии Медичи был дурной характер, она была полна зависти к его успехам и к его растущему влиянию на сына, — вот почему она начала первой ссору с ним. Ришелье всегда уважал ее — свидетельствуют современники — и не хотел с ней ссориться, но он не мог допустить, чтобы она вмешивалась во внешнюю политику государства, потому что ее попытки помешать ему были не только глупыми, но и очень опасными. Шел седьмой год его правления, когда между Людовиком XIII и королевой-матерью произошло примирение, и она воспользовалась этим, чтобы отстранить Ришелье от власти. Попытка не удалась, но Ришелье не потребовал от короля ее ссылки, хотя для этого были все основания.

Многие обвиняют Ришелье в том, что он будто бы вел себя по отношению к ней неблагородно, что он, так сказать, отпихнул ногой лестницу, когда взобрался наверх. Хотя я и повторяюсь, но я опять окажу, что это неправда. Ришелье, ни секунды не колеблясь, избавился бы от любого лица, если бы оно попыталось помешать ему осуществлять политику безраздельного господства. Но он никогда не забывал, скольким он ей был обязан в то время, когда делал первые шаги на государственной службе, и оказывал ей знаки внимания даже и тогда, когда уже не нуждался в ее покровительстве.

Она первой начала строить против него козни, не только испытывая чувство злобы и зависти, но и едва ли не умирая от чудовищного тщеславия, развившегося на почве кокетства, которое совершенно не пристало женщине с ее лицом и фигурой.

Странные иногда вещи делает фортуна или Провидение, выбирая такое лицо, как Мария Медичи, в качестве королевы-матери или в качестве руководителя государства. В истории Франции всего лишь дважды государственная власть оказывалась в руках женщин: сначала регентшей при малолетнем Людовике XIII — ему было восемь лет, когда был убит его отец, — была Мария Медичи, потом при малолетнем Людовике XIV — ему было четыре года, когда умер его отец, — регентшей стала Анна Австрийская. В годы регентства и той и другой внутри страны разразились гражданские войны, в отношениях с иностранными государствами Франции пришлось испытать горечь унижений. Но фортуна всегда пытается компенсировать причиненное ей зло: и та и другая оказали покровительство и помогли достичь власти двум государственным мужам, укрепившим власть монархии. Мария Медичи помогла подняться наверх Ришелье, Анна Австрийская поддерживала Мазарини. И та и другая испытывали личные чувства к своим протеже: Мария Медичи обманулась в своих ожиданиях, зато Анна Австрийская состояла в браке с Мазарини, что можно утверждать с почти полной определенностью.

Мария Медичи была крупная, тяжелая и не слишком развитая женщина. Два последних качества обычно сопряжены с двумя достоинствами политика: целеустремленностью и здравым смыслом, но Мария Медичи была лишена и того и другого. Не терпя над собой никого в качестве руководителя, в своем неудержимом стремлении править самовластно, она была столь же упряма, сколь и некомпетентна. Не в меру честолюбивая, она в каждом поступке видела подвох и злилась из-за пустяка. Она слепо доверялась тем, кто случайно попадался ей на жизненном пути. Правда, в одном случае мы должны возблагодарить судьбу за то, что она помогла Ришелье сделать первые шаги по лестнице, ведущей на вершину власти.

Глупость и упрямство сопутствовали ей от молодых лет и до могилы. Приведу только один пример, с которого, собственно, и началось ее регентство. Факт этот вполне достоверный, и я предоставляю читателю право судить о нем.

К Генриху IV пришел однажды предсказатель будущего, чтобы предупредить его, что после коронации его жены он будет убит. Это предсказание произвело очень тяжелое впечатление на короля.

Коронация супруги короля была самым обычным явлением, и Мария Медичи, конечно, имела на нее право. Но, видя подавленное состояние мужа, она могла бы не настаивать на нем, если бы была разумной женщиной, может быть, про себя посмеявшись над его суеверием. Вместо этого она устроила сцену и настояла на своем. Коронация состоялась 13 мая 1610 года, а на следующий день Генрих IV был убит ударом кинжала.

Другим примером непрерывного действия глупости и упрямства было постоянное предпочтение младшего сына старшему.

Гастон, сначала герцог Анжуйский, потом герцог Орлеанский, единственный брат короля, не был пустышкой, как это утверждают в один голос историки. Но о нем у нас пойдет речь чуть позже.

В течение двадцати трех лет он был номинальным наследником французской короны, поскольку его старший брат не имел наследника мужского пола, и в течение тринадцати лет считался законным наследником престола, поскольку неспособный к деторождению король не жил со своей женой. Не удивительно, что он стал главной фигурой в глазах тех, кто деятельно трудился над тем, чтобы свергнуть короля и начать смуту в государстве. Прекрасно зная об этом, его мать по-прежнему не переставала восхищаться им, и он всегда находил у нее поддержку, устраивая заговоры против короля. И делала она это только из-за того, что чувствовала уколы своему чудовищному самолюбию. Все кончилось тем, что она сама кинулась сломя голову в интриги и заговоры, вынуждена была бежать после их раскрытия за границу, где и умерла.

Благодаря указанным свойствам ее характера в годы ее регентства государством управляли сплошь некомпетентные люди.

Но пожалуй самым ярким примером ее глупости может служить воспитание ее старшего сына.

Все, чего Людовик XIII достиг как король, он достиг благодаря самому себе, да еще благодаря своему отцу, которого он боготворил и память о котором была для него священна. Все его недостатки были обусловлены, с одной стороны, его природой, а с другой — по большей части — тем, что он был противен своей глупой матери. Чтобы помешать ему начать править самостоятельно, она даже распустила слух, будто он умственно отсталый; что же тут удивительного, если юноша стал раздражительным и упрямым со своими наставниками, а затем и друзьями. Ей он также обязан тем, что плохо учился, и еще тем, что для него стало привычкой затаивать гнев и обиду.

При такой природе и характере, как у него, от его воспитателей, и прежде всего от его матери, требовались деликатность и мудрая осторожность, чего, конечно, не было. Упрямая женщина, заметив у мальчика упрямство, захотела сломить упрямство с помощью дисциплины, разумеется предоставив это делать другим. Где же этой глупой женщине было знать, что дисциплина без чувства любви к ребенку не только бесполезна, но и губительна. Предоставленный своим воспитателям, мальчик обращал на себя внимание матери только тогда, когда он чем-нибудь выводил ее из себя, на большее ее просто не хватало.

Заметив у сына привычку ценить одних и пренебрегать другими наставниками, она не только не стала с ней бороться, но, напротив, стала поощрять его в этом, видя в том прекрасную возможность задержать его присутствие в королевском совете как можно дольше. Когда же он все-таки там появился, то должен был сидеть, не подавая голоса. Однажды она даже вывела его за руку из зала, хотя он был уже не ребенком.

Ей очень не хотелось, чтобы сын направил всю свою энергию на управление страной. Он был до того ей неинтересен, что она даже не заметила его страсти к военным делам и не сумела воспользоваться ею.

Последним, так сказать, капитальным примером ее глупости, по-видимому служившим для Ришелье доказательством ее полной неспособности руководить государством, была ее страстная влюбленность в одну искательницу приключений и последующее полное подчинение воле человека, ставшего мужем этой женщины.

Королева-мать, как и ее фаворитка, была итальянка до мозга костей. Прожив во Франции почти полвека, она так и не научилась говорить по-французски без акцента, вела себя и думала как настоящая итальянка. Она осыпала фаворитку и ее мужа всякими милостями — поместьями, деньгами, — муж получил титул маршала Франции. Простонародье, видя, как какой-то итальяшка стал управлять государством, возненавидело его. Знать также косо на него посматривала. Королева-мать пребывала в блаженном неведении, что все слои общества ненавидят ее фаворитов. Когда итальянец был убит, а фаворитка оказалась в тюрьме, она была так удивлена, словно вдруг произошло солнечное затмение.

И вот, начиная с того дня, когда после краха ее фаворитов она была отправлена в ссылку и до последней катастрофы, когда она вынуждена была бежать из страны, она в продолжение тринадцати лет не упускала ни одной возможности навредить государству, в котором прожила почти полвека. Вероятно, она была настолько глупа, что даже не понимала этого.

Будь она хоть немного умнее, она могла бы поддержать силы католической контрреформации, с которыми историки связывают ее имя. Она совершенно не представляла, что происходит в Европе, еще меньше — в чем суть религиозного спора. Если она и поддерживала римского папу, то только потому, что он был для нее почти что членом семьи. Она возненавидела кардинала, как только может ненавидеть пятидесятилетняя женщина, вдруг увидевшая в человеке, которому она покровительствовала, не своего воздыхателя, а сурового государственного мужа.

Наше восхищение Ришелье еще возрастет, когда мы представим, в какой опасной ситуации он оказался. Но, проявив терпение и выдержку, все время оставаясь верным королеве-матери, он все-таки добился ее изгнания. Конечно, и в этом случае ему помогло счастливое стечение обстоятельств, но мы можем к его чести сказать, что он, не форсируя события, усыпив бдительность королевы-матери, избавился от ее влияния на внешнюю политику Франции как раз в тот момент, когда в ходе Тридцатилетней войны произошел крутой поворот: в войну вступила Швеция; в Германию вторглись войска Густава Адольфа, которого Ришелье субсидировал. Если бы Мария Медичи продолжала вмешиваться в политику, неизвестно, как бы тогда сложилась обстановка в решающие для кардинала годы 1630–1635.

Младший сын Марии Медичи, Гастон, герцог Орлеанский, не имел того сложного характера, какой был у его старшего брата. Он был смазлив на вид, жизнерадостен, общителен и совершенно без царя в голове. Он стал врагом кардинала с того дня, как тот возглавил правительство, и участвовал во всех заговорах — фактически номинально — против него. Он, не задумываясь, связывал свое имя со всякого рода политическими авантюристами, но всегда скрывался в кустах, когда заговор был раскрыт. Кардинала он ненавидел так же горячо, как и его мать, и даже стоял во главе заговора — конечно, улизнул, когда заговор провалился, — целью которого было убийство кардинала. Мы уже говорили, что он считал себя наследником французской короны. Даже тогда, когда у его старшего брата родился сын, он не оставил своих притязаний. Когда будущему королю Людовику XIV было три года, его дядя, находясь уже в изгнании, планировал вторжение во Францию. Он был совершенное ничтожество и, как постоянный враг кардинала, давно был бы уничтожен им, если бы не кровь королей, текшая в его жилах. Зная о его кознях, кардинал мало принимал их в расчет.

Перейдем теперь к гугенотской знати, которая возглавляла все мятежи, направленные против королевской власти. Целью всей жизни Ришелье было сделать их всех покорными слугами короля.

Безусловно, среди них главной фигурой был герцог де Буйон. Остается только гадать, как сложились бы события, если бы Анри де Буйон возглавил военные силы гугенотов под Ла-Рошелью. Он владел княжеством на северо-востоке Франции, в центре которого находилась крепость Седан. Эта крепость не только в то время, но и спустя двести пятьдесят лет имела важное стратегическое значение для обороны Франции. Было бы интересно знать, к чему привело бы столкновение двух сильных личностей, де Буйона и кардинала, но герцог де Буйон избегал военных конфликтов, оставаясь советником и главой всех протестантских сил Франции.

По тому положению, которое занимало его княжество, оно тяготело, с одной стороны, к Франции, с другой — к Германии, как и рейнская область, которая и соединяет, и разделяет их.

Происходя из древнего рода Ла-Тур де Овернь, он обладал разносторонностью интересов, целеустремленностью и таким чисто французским качеством, как ясность мышления. В век, когда национализм впервые открыто заявил о себе, он не был заражен горячкой французского шовинизма. Это был крепкий, мускулистый человек с властными жестами. Его лицо дышало умом и энергией, глаза смотрели строго, но с едва заметной хитринкой. Курчавые, коротко стриженные волосы и острая бородка довершали портрет.

Граф де Тюренн — таковы были его имя и титул до брака с наследницей древнего рода де Буйон, известного еще со времени первого крестового похода, прожил со своей женой всего два года, когда она умерла, оставив ему в наследство княжество Седан и титул герцога де Буйон. Так получилось, что он стал одним из самых видных представителей знати, мало в чем уступающей королю. Все привыкли повиноваться ему, и даже Генрих IV немного побаивался его.

Де Буйон не был ни глубоко верующим протестантом, исповедующим догматы, завещанные Кальвином, ни протестантом вроде Генриха IV, для которого протестантизм был средством отнять у католической церкви ее земли и богатства. Он был всего лишь отступник, ренегат, в самом прямом смысле этого слова. Он порвал с католицизмом уже в зрелом возрасте и стал кальвинистом, преследуя далеко идущие цели. Его княжество занимало очень выгодное положение между протестантскими княжествами Германии и Нидерландами с одной стороны, и Парижем — с другой.

После смерти своей первой жены де Буйон заключил брак с принцессой из дома Оранских, династии Штатгальтеров, правившей кальвинистскими Нидерландами. Так он породнился с графом Пфальцским — его мать также происходила из дома Оранских, — кальвинистом, женатым на дочери английского короля Иакова I. Де Буйон опекал молодого графа, чьи владения с крепостью Гейдельберг в центре являлись оплотом кальвинизма в Германии.

Так обстояли дела перед началом великой смуты, охватившей Германию и получившей название Тридцатилетней войны. Вождю кальвинистов де Буйону и молодому графу Пфальцскому противостоял император из дома Габсбургов, твердо решивший подчинить своей власти всю Германию и обратить в католицизм всех протестантов. Во Франции Ришелье готовился расстроить эти планы.

Его отношения с Францией заключались в том, что он вел переговоры в таких туманных и скрывающих подлинный смысл выражениях, что всегда оставался хозяином положения. В этом с ним был схож Людовик XIV, который иногда разражался потоком слов и который, словно падающий со скалы водопад, скрывал главное, но он также умел убеждать и направлять людей с помощью меткого и вовремя сказанного слова. Ришелье внимательно следил за болтливым красноречием де Буйона и прекрасно понимал, что тот просто воздерживается от какого-либо мнения по данному вопросу.

Итак, занимая положение между Францией и Германией, де Буйон не имел ни смелости, ни желания порвать ни с той, ни с другой стороной. Будучи признанным главой французских протестантов и, следовательно, находясь в оппозиции к королевской власти, он ни разу не дал повода обвинить его в действиях против французской короны. С другой стороны, с ним постоянно советовались другие гугенотские князья, многим из них он помогал деньгами. Но он всегда старался быть в стороне от схватки, преследуя свою собственную цель.

В чем она состояла?

У меня нет ни малейшего сомнения, что он желал возродить древнюю Бургундию, государство, занимавшее долину Рейна и окрестности.

Но он ни разу не высказал такого пожелания, так что мое предположение может показаться взятым с потолка. Однако необходимость создания такого государства очевидна. Оно могло бы ослабить вражду между Францией и Германией, и даже сегодня его существование имело бы смысл.

Я убежден, что это была сокровенная мечта умного, скрытного, постоянно думающего о своей выгоде и очень красноречивого человека. Как жаль, что его имя почти не запечатлелось на страницах истории. Между прочим, известный полководец Тюренн был его младшим сыном.

Анри де Роан был второй по значению фигурой среди протестантских вождей. Вместе со своим братом Субизом он пролил свою кровь, как говорили гугеноты, под Ла-Рошелью. Он происходил из древнего бретанского рода. Даже в конце средневековья герцоги де Роан были лишь номинальными вассалами французской короны, фактически же оставались независимыми. Анри де Роан получил титул герцога Бретани от Генриха IV незадолго до его смерти. Людовик XIII относился к нему с уважением.

Но своим высоким положением он был обязан не своему древнему бретанскому роду, а своей матери, происходившей из семьи Партене, жившей в Пуату, где, кстати, жила и семья кардинала Ришелье. Род Партене был ветвью древнего великого рода, представители которого принимают участие в мятежах баронов против английского короля Иоанна Безземельного, а затем в занявшем несколько веков конфликте английской и французской короны, начавшемся в эпоху первых крестовых походов и закончившемся битвой при Форминьи (1450).

Как и многие женщины-гугенотки, мать Анри и Субиза была железной женщиной. Находясь в осажденной Ла-Рошели — ее сыновья руководили обороной крепости, — она ела крыс вместе со всеми осажденными, но требовала сражаться до последнего солдата и не сдаваться войску короля и кардинала. Простые гугеноты на юге и западе Франции ставили Анри де Роана выше других протестантских князей. В его рыжей голове было не слишком много мыслей, зато он был бравый вояка, которого никто не мог обвинить в двурушничестве. В те времена это была большая редкость; каждый тогда думал о своей выгоде, и переходы полководцев от одной воюющей стороны к другой были самым распространенным явлением. Он был женат на дочери Сюлли, которая была гораздо моложе его. Говорят, она наставляла ему рога при каждом удобном случае.

Буржуазия, ремесленники, консистория, пасторы и прихожане, не очень-то доверявшие другим гугенотским вождям, были всецело ему преданы. Именно поэтому Ришелье вынужден был считаться с ним: если бы во Франции опять началась религиозная война, Анри де Роан играл бы в ней видную роль.

После того как мы рассказали об окружении кардинала, начав с короля и кончив Анри де Роаном, вернемся ненадолго к Ришелье. Вероятно, он иногда уставал следить за кознями врагов, подкупать одних, преследовать других, и тогда в его душе появлялось горькое чувство одиночества. Ни одной души вокруг, к которой он испытывал бы теплое чувство, кроме племянницы, выданной им замуж за герцога де Эгийона, да еще одного человека.

Одиночество было той дорогой ценой, которую ему пришлось заплатить за восхождение на вершину власти; благодаря этому для него стало возможным диктовать свою волю всем, кто находился внизу. Но на этой вершине было холодно и одиноко, потому что политические и государственные интересы чужды каждому горячему человеческому сердцу. Он один стоял на вершине, и рядом с ним не было никого.

Для короля он был просто слуга, который добился блестящих успехов, но именно это раздражало его. Людовик XIII понимал умом необходимость и полезность его деятельности, но как монарх он не мог смириться с тем, что есть кто-то другой, смеющий повелевать. Королеве-матери хотелось сделать его своим любовником, но он отверг ее и в конце концов изгнал из страны; Анна Австрийская видела в нем врага, постоянно преследующего ее; для Гастона, герцога Орлеанского, он был выскочка, захвативший власть, принадлежащую членам королевской семьи; для де Буйона он был противником, с которым надо вести переговоры; для де Роана — врагом, которого надо победить; для множества подчиненных и многочисленных сотрудников секретной службы он был суровым руководителем; для чиновников парламентов он был тираном, нарушающим законность; для миллионов крестьян, городских ремесленников, купцов и торговцев он был хищник, душивший их налогами, и грабитель, нахапавший миллионы, — всем он был ненавистен.

Но был один человек, который с интересом и симпатией следил за ним, начиная с его первых шагов, когда он появился в своей епархии. Этот человек стал его помощником и советником, радовался успехам его политики и умер, довольный тем, что его великий друг находится на вершине славы. Этого человека звали Франсуа Леклерк дю Трамбле. Был он монахом ордена капуцинов и известен историкам под именем отца Жозефа.

Первоначально это были монахи-францисканцы, носившие рясу с капюшоном, откуда и пошло их название. Орден был утвержден в Риме в 1525 году. Перед членами этого ордена, как и перед членами несколько позднее основанного ордена иезуитов, была поставлена задача возвращать в лоно католической церкви всех, кто еще колебался в вопросах веры.

По своему происхождению отец Жозеф принадлежал к дворянству мантии. Его семья владела богатым поместьем с замком в провинции Пуату, а также особняком в Париже. В молодости он много путешествовал, исполняя дипломатические поручения, и во время своих странствий познакомился с проповедниками из ордена капуцинов. Они произвели на него столь сильное впечатление, что он тоже стал монахом и начал проповедовать среди тех, кто отпал от католической церкви.

Среди других проповедников он отличался своими необычными идеями: победа католицизма будет одержана, утверждал он, не благодаря усилиям австрийских и испанских Габсбургов, а благодаря французской монархии; он также призывал начать новый крестовый поход против Ислама. Естественно, говоря о нем, многие стали пожимать плечами.

В первой трети XVII века католицизм безраздельно господствовал в Испании, Италии, Польше и в южных Нидерландах. Во Франции католицизм также одержал победу: Генрих IV перешел в католичество, большинство населения были католики; что касается гугенотов, составляющих меньшинство, предполагалось, что они тоже будут со временем обращены в католичество.

Однако центр Западной Европы занимали многочисленные германские княжества и свободные города, густо населенные и очень богатые, — такой была Германия до Тридцатилетней войны, опустошившей ее и превратившей города в руины, — в которых еретические учения охватили большую часть населения. То же самое происходило в немецкоязычных кантонах Швейцарии. Во владениях императора было тоже неспокойно: по берегам Дуная, на Рейне, в Страсбурге, в чешской Богемии, в Венгрии и даже в столице империи Вене лютеране и кальвинисты проповедовали свои еретические учения. Повсюду протестанты захватывали церковные земли и грабили церкви и монастыри.

Но была надежда, что император наведет повсюду порядок, обратит в католичество мятежников и вернет церкви награбленное. Если бы это произошло, то в граничащих с Германией северных Нидерландах и Дании, возможно, также удалось бы победить ересь. Оставались Англия и Швеция, но они были на задворках Европы и не могли причинить большого вреда. Следовательно, для того чтобы Западная Европа стала католической как прежде, надо было восстановить господство католицизма в Германии.

Именно эта задача и была поставлена римским папой перед капуцинами и иезуитами.

Отец Жозеф, единственный среди капуцинов, был с этим совершенно не согласен. По его мнению, в такой, хотя и католической, Европе господствовали бы австрийские и испанские Габсбурги. Вся Европа принадлежала бы им, кроме Франции на западе, и Польши на востоке. Обоим государствам ничего бы не оставалось, как признать свою зависимость от империи, да и сам римский папа стал бы всего лишь духовником императора. Отец Жозеф не мог допустить, чтобы это когда-нибудь случилось.

По его мнению, победа католицизма была возможна только благодаря энергичным действиям французской короны, сильной, ни от кого не зависящей и диктующей всем свои условия. Он считал знаменитый девиз первых крестоносцев Gesta Dei per Francos[4] не только не устаревшим, но отвечающим всем требованиям времени.

Он был заодно с другими капуцинами, когда они открывали закрытые гугенотами церкви и служили там мессу впервые за пятьдесят лет, как это было в Беарне; он был вместе с ними, когда они открывали школы и семинарии, в которых учили молодежь принципам истинной веры, — но он никогда не станет на сторону Габсбургов. Если дела пойдут так, что Габсбурги начнут побеждать, то он готов поддержать протестантских князей в их борьбе с императором.

И во всех своих бесчисленных поездках с дипломатическими поручениями, во всех переговорах с представителями иностранных государств он преследовал только одну цель: поднять престиж французской монархии и личный престиж короля Людовика XIII еще выше.

Нет ничего удивительного в том, что отец Жозеф и Ришелье сразу же подружились. Во всем, во всем решительно они были единодушны. И старший — отец Жозеф был старше Ришелье на восемь лет — связал свою судьбу с младшим и шел с ним до конца рука об руку, помогая ему в его великих делах.

Внешне он был полная противоположность кардиналу. Похожий лицом на Сократа, невысокого роста, с большой яйцевидной головой, покрытой рыжими, красноватого оттенка волосами, он пристально смотрел на вас большими, слегка выпученными глазами и едва заметно усмехался в большую рыжую бороду.

Среди историков долгое время идет спор, кто был генератором идей и фактическим руководителем внешней политики Франции — Ришелье или отец Жозеф? Мы не можем дать четкий ответ на этот вопрос, но ясно, что между ними не было ни споров, ни стычек. Если и были между ними разногласия, то лишь в вопросах тактики, а не по принципиальным вопросам. Совершенно очевидно, что Ришелье руководил всей внешней политикой Франции, а отец Жозеф, как старший и более опытный, помогал ему советами и иногда предостерегал его. Хорошо известно, что именно он настоял на том, чтобы французские войска ушли из рейнской долины. Один из них дополнял другого, так что вместе они составляли одно целое.

Ведь они провели свое детство в одних и тех же местах, в южной части провинции Пуату, дышали запахом трав с необозримых лугов и морским воздухом Атлантики. У них почти одинаковое происхождение из служилого дворянства. Их первая встреча состоялась тогда, когда молодой епископ прибыл в свою разоренную войной епархию. Ему было всего двадцать три года, отцу Жозефу перевалило за тридцать. Уже тогда они почувствовали сродство душ и шли дальше по жизни вместе.