Леонид Шебаршин Три роковых дня

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Леонид Шебаршин

Три роковых дня

22 августа 1991 года в девять утра в кабинете начальника первого главного управления и заместителя председателя КГБ генерал-лейтенанта Леонида Владимировича Шебаршина зазвонил аппарат спецкоммутатора, соединяющего высшее начальство страны.

Начальник разведки уже был на работе. Открыв сейф, просматривал бумаги, решая, что можно сохранить, а что следует уничтожить. Одну бумагу, никому не доверяя, разорвал и спустил в унитаз личного туалета.

— С вами говорят из приемной Горбачева, — сказал в трубку женский голос. — Михаил Сергеевич просит вас быть в приемной в двенадцать часов.

— А где это? — поинтересовался Шебаршин.

— Третий этаж здания Совета министров в Кремле. Ореховая комната.

В Ореховой комнате, где когда-то заседало политбюро, собралось множество людей. Появился загорелый и энергичный Горбачев. Шебаршин представился президенту. Горбачев сразу вывел Шебаршина в соседнюю комнату, чтобы поговорить один на один, и задал несколько вопросов:

— Чего добивался Крючков? Какие указания давались комитету? Знал ли Грушко?

Шебаршин коротко пересказал, что говорил Крючков на совещании 19 августа.

— Вот подлец, — не сдержался Горбачев. — Я больше всех ему верил. Ему и Язову. Вы же это знаете.

Горбачев сказал, что поручает Шебаршину временно исполнять обязанности председателя КГБ. В три часа дня позвонил и сказал, что уже подписал соответствующий указ. До Шебаршина буквально несколько часов комитетом руководил первый заместитель председателя генерал-полковник Виктор Федорович Грушко. Утром ему в машину по спецсвязи позвонил Горбачев и приказал временно исполнять обязанности руководителя комитета, предупредил:

— Попрошу вас проследить, чтобы сотрудники не натворили глупостей.

Грушко заверил президента, что сделает все возможное. Виктор Федорович провел коллегию комитета и приказал отправить во все органы и войска Комитета госбезопасности шифротелеграмму с информацией о том, что директивы о поддержке чрезвычайного положения и деятельности ГКЧП утратили силу. Коллегия КГБ послушно приняла заявление с осуждением заговора, в котором только что участвовала.

Но Горбачеву уже сообщили, что генерал Грушко во время путча действовал рука об руку с Крючковым. Тогда выбор остановили на начальнике разведки Шебаршине. Он позвонил Грушко и предупредил, что теперь он исполняет обязанности руководителя КГБ.

Возможно, генерал Шебаршин и мечтал когда-нибудь занять главный кабинет на Лубянке, но вовсе не при таких обстоятельствах, когда судьба КГБ была под вопросом.

Начальник комендантской службы доложил, что толпа на площади собирается штурмовать здание КГБ.

— Ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах не применять оружия, — распорядился Шебаршин. — Закрыть все ворота и двери, проверить решетки. Будем обращаться к московским властям и милиции.

Из чужого кабинета на пятом этаже старого здания КГБ исполняющий обязанности председателя комитета поздно вечером 23 августа 1991 года бессильно наблюдал за тем, как снимают памятник создателю советских органов госбезопасности Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. Никто из чекистов, укрывшихся за крепкими железными воротами, не посмел защитить основателя органов государтвенной безопасности.

Леонид Владимирович Шебаршин родился в 1935 году в Москве, окончил школу в 1952 году. Как серебряного медалиста, его взяли без экзаменов на индийское отделение Института востоковедения. В 1954 году институт упразднили, студентов перевели в Институт международных отношений. Учился Шебаршин хорошо и на шестом курсе поехал в Пакистан на практику. После МГИМО его распределили в Министерство иностранных дел. Он сразу поехал работать в Пакистан. Начинал с должности помощника и переводчика посла.

Британская Индия в августе 1947 года распалась на два государства — Индию и Пакистан. Процесс разделения проходил крайне болезненно. Оба государства сразу оказались во враждебных отношениях и трижды воевали друг с другом. Не удалось прочертить линию границы так, чтобы обе страны остались довольны, поэтому произошло великое переселение народов. Мусульмане, индуисты, сикхи пересекали границы на поездах, грузовиках, автобусах и шли пешком, бросив все имущество. Каждая семья кого-то оставила — люди были слишком бедны или просто не решились бежать.

Индия стала союзником Москвы, а Пакистан сблизился с американцами. Индия воспринималась в нашей стране как союзник и друг, а Пакистан как государство, проводящее враждебную политику. А когда советские войска вошли в Афганистан, Пакистан превратился в базу моджахедов.

В феврале 1960 года советским послом в Пакистан был назначен известный дипломат и будущий заместитель министра иностранных дел Михаил Степанович Капица. Он был человеком самостоятельным и позволял себе фрондировать даже в отношениях с министром иностранных дел Громыко.

Сам Капица вспоминал, как во время разговора с Фам Ван Донгом, премьер-министром Вьетнама, Громыко предложил сделать паузу и вдруг спросил:

— Знаете ли вы, что такое обмен мнениями? — И сам ответил:

— Это когда товарищ Капица приходит ко мне со своим мнением, а уходит с моим. — И захохотал, довольный.

Капица тут же заметил, что бывает и наоборот.

— Но это редко! — откликнулся министр.

Под крылом Капицы Шебаршин быстро получил повышение — атташе, третий секретарь.

В то время в Москве выражали обеспокоенность военным сотрудничеством Пакистана с Соединенными Штатами. Начальник Главного разведывательного управления Генерального штаба генерал армии Иван Александрович Серов рассказал Капице, что на территории Пакистана существует десять американских баз — опорный пункт возможной агрессии против Советского Союза.

В ответ на выраженное Капицей недовольство президент страны Айюб Хан спокойно объяснил советскому послу:

— На территории Пакистана нет американских военных баз. Давайте вместе с вами побываем на всех «базах», которые названы в нотах вашего Министерства иностранных дел, и вы в этом убедитесь.

Посол Капица, который повсюду ездил со своим помощником Шебаршиным, сам вскоре убедился: в Пакистане не было иностранных военных баз. По двустороннему договору об обороне американцы имели право лишь использовать пакистанские порты и аэродромы. Еще существовала станция глобальной американской системы радиорелейной связи, она была оснащена аппаратурой слежения за запуском в Советском Союзе ракет и спутников.

Откуда же взялась информация об иностранных военных базах? Ее, видимо, подбросила индийская разведка, чтобы настроить Советский Союз против Пакистана. А в Москве поверили.

Осенью 1962 года Леонид Шебаршин вернулся в Москву и получил назначение в отдел Юго-Восточной Азии Министерства иностранных дел. Работа в центральном аппарате показалась скучной. И тут как нельзя более кстати подвернулось лестное предложение перейти в КГБ. Шебаршин принял предложение с удовольствием.

«В Комитете госбезопасности, — писал Шебаршин, — к первому главному управлению издавна сложилось особое, уважительное, но с оттенком холодности и зависти отношение. Сотрудники службы во многом были лучше подготовлены, чем остальной личный состав комитета. Они работали за рубежом и, следовательно, были лучше обеспечены материально. Им не приходилось заниматься «грязной работой», то есть бороться с внутренними подрывными элементами, круг которых никогда радикально не сужался.

Попасть на службу в ПГУ было предметом затаенных или открытых мечтаний большинства молодых сотрудников госбезопасности, но лишь немногие удостаивались этой чести. Разведка была организацией, закрытой не только для общества, но и в значительной степени для КГБ».

Впрочем, отнюдь не все дипломаты изъявляли желание перейти в разведку.

Примерно в то же время такое же предложение получил другой молодой дипломат — Юлий Александрович Квицинский, который начинал свою карьеру в советском посольстве в Берлине.

«Никто из моих хороших друзей по разведке, — вспоминает Квицинский, — никогда не агитировал меня переходить на работу в их ведомство. Наоборот, все не советовали это делать, подчеркивая, что романтика деятельности разведчика — понятие весьма относительное».

Наблюдая за дипломатами, работавшими под дипломатической крышей, Квицинский видел среди них «и трусов, и халтурщиков, и любителей подчеркнуть, что именно разведчики и составляют белую кость всей дипломатической службы». Квицинский вежливо отклонил предложение, сославшись на то, что из-за высокого давления ему не пройти медицинскую комиссию. Юлий Александрович остался дипломатом и со временем занял пост первого заместителя министра иностранных дел.

Леонид Шебаршин прошел курс подготовки в 101-й разведывательной школе, получил квартиру и в декабре 1964 года вновь отправился в Пакистан, теперь уже в роли помощника резидента внешней разведки.

В январе 1966 года в Ташкенте глава советского правительства Алексей Николаевич Косыгин почти две недели пытался сблизить позиции президента Пакистана Айюб Хана и премьерми-нистра Индии Лал Бахадур Шастри. Косыгину удалось добиться успеха, 10 января 1966 года была подписана Ташкентская декларация, но, к несчастью, в эту же ночь индийский премьер-министр Лал Бахадур Шастри скоропостижно скончался.

Леонид Шебаршин был единственным советским дипломатом, который уже перебрался в новую пакистанскую столицу — Равалпинди. 11 января рано утром ему позвонили из Москвы и поручили связаться с министерством иностранных дел, чтобы получить разрешение на пролет советского самолета с телом индийского премьер-министра над территорией Пакистана.

Работа в Пакистане была бы приятнее, если бы не новый начальник.

«Резидент питал неодолимую тягу к спиртному, — вспоминал Шебаршин, — пил в любое время суток, быстро хмелел и во хмелю нес околесицу, густо пересыпанную матом… Дело кончилось тем, что резидент однажды свалился на приеме. Долго терпевший посол не выдержал и информировал Москву о хроническом недуге резидента».

Резидента отозвали. Вернувшись в Москву, он продолжал преспокойно работать в центральном аппарате разведки.

Впрочем, бывало и наоборот. И тогда резидент не знал, как привести в чувство сильно пьющего посла.

Владимир Семичастный вспоминал:

— Я, как председатель КГБ, приехал в одну страну, со мной пять генералов. Наш посол устраивает обед, а к концу обеда — под столом. Резидент докладывает, что посол уже и на приемах появляется в таком виде. Я своим накрутил хвосты: почему молчали? Позорище! Это же наносит вред взаимоотношениям с этой страной.

Известный разведчик, назначенный резидентом в азиатскую страну, рассказывал мне, как столкнулся с тяжелой ситуацией в советской колонии. Посол — бывший крупный партийный работник в одной из среднеазиатских республик — по-прежнему ощущал себя хозяином, которому ни в чем не может быть отказа. И он сразу попытался заставить жену своего шофера спать с ним. Кто мог сообщить об этом в Москву? Ни один дипломат этого сделать не способен — телеграммы в Центр идут только за подписью посла. И спасти женщину мог только резидент — у него своя связь, свой шифровальщик. После его телеграммы посла отозвали. И назначили в другую страну…

Резидент в одной европейской стране вспоминал:

— Секретарь парткома и посол всегда хотели от меня, чтобы я убирал человека, если что-то происходило. А я говорил: если они спят вместе, то я тут при чем? Сами убирайте по моральным соображениям.

Но в принципе резидент не заинтересован в плохих отношениях с послом, иначе его информация в Центр начнет расходиться с информацией посла. В Москве это заметят и начнут выяснять, кто прав, что неприятно для резидента. В нормальной ситуации резиденты даже знакомят посла со своей информацией, но на следующий день после того, как отправят ее в Москву, чтобы МИД не успел доложить первым. Умный посол и умный резидент между собой не спорят.

Анатолий Федорович Добрынин, многолетний посол в Соединенных Штатах, вспоминает, что работники резидентуры держались обособленно. К тому же никому не нравилось, что они следят за «благонадежностью» всей советской колонии. Кроме того, существовало соперничество между послом и резидентом, каждый из которых спешил первым доложить в Москву важную информацию. Иногда соперничество становилось нездоровым «из-за несоответствия характеров, чванства и стремления показать в посольстве, кто из них является «настоящим боссом».

При Добрынине в Вашингтоне сменилось шесть резидентов.

«Они докладывали мне наиболее важную политическую информацию, — пишет Добрынин, — подчас советовались по поводу политических оценок. Я не был в курсе их конкретных операций и никогда не интересовался их агентурой…

Обычно во время обмена визитами на высшем уровне разведслужба получала приказ приостанавливать свою деятельность в США, чтобы предотвратить возможность возникновения публичных скандалов».

Непросто складывались отношения не только между разведчиками и карьерными дипломатами, но и внутри резидентуры. За разведчиками всегда бдительно присматривало второе главное управление КГБ (внутренняя контрразведка), которое искало врагов среди своих. Аппарат контрразведки исходил из того, что каждый отправляющийся за границу или вступающий в отношения с иностранцами может быть перевербован, и потому с величайшей подозрительностью относился к товарищам из разведки. Для сотрудников разведки это не было секретом.

— Мы были частью Комитета госбезопасности, — рассказывал мне один из ветеранов внешней разведки, — но чувствовали, что мы все-таки — не внутренний сыск, не тайная полиция, а цивилизованный инструмент государства. Соответственно, второй главк, контрразведка нас не любила, поймать сотрудника первого главного управления на пьянке было для них праздником. Иногда им это удавалось.

Один из офицеров должен был буквально на следующий день отбыть в длительную зарубежную командировку под крышей сотрудника посольства и отмечал, как это полагалось, отъезд вместе с новыми коллегами-мидовцами в ресторане «Славянский базар». Еще в разведывательной школе будущих оперативных работников предупреждали: не ходите в рестораны, где могут быть иностранцы. А он забыл… Когда он сидел за столом, к нему подошел какой-то человек и попросил прикурить. А это оказался американец, которого вела служба наружного наблюдения КГБ.

Для наружки это был контакт иностранца с советским гражданином. По инструкции им следовало провести оперативное мероприятие — выяснить, что это за человек, к которому подошел американец. Но была плохая погода, и они поленились, как это полагается, проводить его до дому и установить адрес и имя. Выбрали более простой вариант.

Притворились пьяными и у вешалки пристали к заинтересовавшему их человеку:

— Дай прикурить! Ах, не дашь? Значит, не уважаешь?

Затеяли драку и вызвали милицию. А милиция — это учреждение, где можно потребовать предъявить паспорт. Оказавшись в милиции, сотрудник разведки предъявил не только паспорт, но и красную книжечку — удостоверение сотрудника КГБ и стал говорить:

— Да я свой, ребята! Отпустите, а то я завтра улетаю.

Наружники были счастливы. Они вызвали дежурного по КГБ, и тот забрал неудачливого разведчика. Никуда он, естественно, не поехал. Выезд за границу ему закрыли, с оперативной работы убрали и еще долго пилили во всех инстанциях:

— Зачем расшифровал себя, обнаружил свою принадлежность к комитету? Надо было сказать, что работаешь в Министерстве иностранных дел. Зачем потрясал удостоверением? Неужели не понимал, что порочишь честь комитета?

А за границей за коллегами присматривали офицеры, работавшие по линии внешней контрразведки. Самому быть разведчиком труднее, чем стучать на своего ближнего. Андропов и Крючков постоянно укрепляли службу внешней контрразведки — управление «К». 5-й отдел внешней контрразведки занимался расследованием вражеского проникновения в первое главное управление, анализом причин ухода сотрудников за рубеж, провалов КГБ, случаев раскрытия советской агентуры за рубежом.

Служба внешней контрразведки настояла на том, чтобы посольства охранялись пограничниками, и завела во всех посольствах офицеров безопасности — легальных офицеров КГБ. Они получили официальное право приглашать к себе советских граждан для бесед по душам и осматривать все помещения, чтобы помешать врагу установить там прослушивающие устройства.

Эта служба должна была проникать в логово врага — иностранные разведки и охранять наших разведчиков, нелегальную сеть и всех советских людей за границей от чужих спецслужб. На самом деле она занималась слежкой за теми, кого ей следовало охранять. Служба внешней контрразведки большей частью шпионила за своими же, превращаясь в полицию нравов. Сотруднику резидентуры, который представлял эту службу, раскрыть агента-двойни-ка, вроде полковника Олега Гордиевского, который несколько лет работал на англичан, оказывалось не под силу.

Когда Шебаршин трудился в Индии, у него под боком работал давний агент ЦРУ — полковник Дмитрий Федорович Поляков, который был резидентом военной разведки. В 1974 году он получил генеральские погоны. Ни Шебаршин, ни офицеры внешней контрразведки ничего не заподозрили. Поляков был завербован в 1961 году в Нью-Йорке. Он храбро воевал, после войны служил в Генеральном штабе. Его взяли в разведку и отправили в Соединенные Штаты. Формально он представлял СССР в военно-штабном комитете ООН, а в реальности был заместителем резидента по нелегальной разведке.

Возможно, он не предложил свои услуги американцам, если бы не заболел тяжело младший из его троих сыновей. Американские врачи брались его вылечить, но нужно было платить. Поляков просил начальство разрешить ему положить ребенка в нью-йоркскую больницу, операция в которой могла бы спасти жизнь мальчика. Ему отказали. Мальчик умер… Поляков возненавидел советскую систему.

Генерал Поляков работал на американцев по идеологическим мотивам, денег практически не брал, только на оперативные расходы. Считается, что он выдал американцам семь советских агентов — шестерых американцев и одного англичанина. Похоже, он был самым высокопоставленным и полезным американским агентом.

Он продержался так долго, потому что был фантастически осторожен, имел крепкие нервы и завидную память. Не доверял американцам, сам заботился о своей безопасности. Если у него возникали сомнения, уничтожал шпионское оборудование, чтобы не оставлять улик. Даже после разоблачения коллеги по ГРУ называли его «блестящим разведчиком». Он работал на американцев восемнадцать лет, пока в 1978 году не появились первые подозрения на его счет. Но подозрения были очень расплывчаты. Он вышел в отставку, и о нем забыли в ГРУ.

Бывшего генерала Полякова арестовали 5 июля 1986 года. Он знал, что его арестуют, и приехал в здание Главного разведывательного управления в генеральской форме и при всех наградах. Его сдал в 1979 году сотрудник ФБР Роберт Хансен, который за большие деньги работал на советскую разведку. Дмитрия Полякова расстреляли 15 марта 1987 года, один из его сыновей, тоже служивший в военной разведке, покончил с собой…

Практически все американские агенты были пойманы благодаря перебежчикам, которые их сдали. Как показывает опыт, усилия контрразведки обычно бесплодны. Это агенты продают агентов. Но чтобы показать свою работу, сотрудник контрразведки искал потенциальных предателей «на бытовой почве». Иначе говоря, капал в Москву на тех, кто позволял себе вольно выражаться, слишком много общался с иностранцами, закладывал за воротник или грешил по части женского пола…

Я видел, с какой трудно скрываемой неприязнью относились офицеры-разведчики к коллегам из внешней контрразведки. В журнале «Новое время» в восьмидесятых годах немалая часть зарубежных корреспондентов были разведчиками. В ожидании визы они сидели у нас в редакции, читали тассовские сводки, писали заметки — говоря профессиональным языком, осваивали обязанности по прикрытию. Молодые и симпатичные ребята, они наслаждались свободной атмосферой журналистского коллектива, где на дружеских вечеринках можно было позволить себе то, что в Ясеневе немыслимо. Но их поведение немедленно изменилось, когда среди них появился угрюмый офицер, представлявший службу внешней контрразведки. Он ждал назначения в одну из африканских стран и заодно присматривал за товарищами по службе.

Ситуация в посольствах была еще хуже. Сотрудник управления внешней контрразведки, которого именовали офицером безопасности, следил за всеми, даже за самим послом.

Один из бывших резидентов вспоминал, в какую трудную ситуацию он попал, когда сотрудник внешней контрразведки обиделся на посла, который его оборвал на совещании. Оперативный работник стал собирать материалы, что у дочери посла контакты с человеком, подозреваемым в сотрудничестве с ЦРУ.

Он составил телеграмму и принес резиденту на подпись. Резидент, конечно, понимал, что это глупость, но как не передать такую информацию в Центр? Сотрудник напишет начальству личное письмо — тут резидент помешать не может — и накапает, что резидент покрывает агента ЦРУ. Резидент нашел выход. Когда обиженный контрразведчик поехал в отпуск, резидент сочинил бумагу, что его возвращение нежелательно, потому что американцы замышляют против него провокацию. И тот больше в посольство не вернулся…

Борис Дмитриевич Панкин, назначенный в августе 1991 года министром иностранных дел, а до этого посол в Швеции и Чехословакии, был поражен тем, что сотрудники посольства — от дипломатов до обслуги — боятся не посла, а резидента КГБ, а еще больше офицера безопасности, который следил за нравами советской колонии.

Такого количества сотрудников спецслужб под разными крышами Панкин еще не видел и оказался к этому не готов. В «Комсомольской правде», где он работал, чекистов не было. Во Всесоюзном агентстве по авторским правам, которое Панкин возглавлял в семидесятых годах, секретным постановлением правительства всего девять должностей (правда, руководящих) из четырехсот пятидесяти были переданы КГБ. А тут чуть ли не каждый второй или из КГБ, или из ГРУ.

— Самым сложным в посольской жизни, — рассказывал Борис Панкин, — было ладить с этими людьми. Они свято верили в то, что все остальные дипломаты, посольство в целом существуют только для того, чтобы их прикрывать. Я однажды не выдержал и спросил резидента: «Вы что, думаете, посольство существует, чтобы служить вашей крышей?» Он на меня посмотрел как на идиота: а ты что, по-другому думаешь?

Но может быть, когда Панкин стал министром иностранных дел и получил возможность знакомиться с разведывательной информацией, он оценил разведку по достоинству? увидел, что ради такой информации ничего не жалко?

— Нет. — Панкин решительно качнул головой. — Отдельные интересные материалы они добывали. А часто просто переписывали свои донесения из посольской информации — я это видел, я же был послом. Деградировало там все.

Обычно послы не ссорятся с резидентами разведки. Но у Бориса Панкина всегда был бойцовский характер.

— И я начал с этим засильем спецслужб воевать. Особенно когда выяснил, что все это чьи-то родственники, друзья, приятели, которых пристраивают в хорошей стране.

Когда он работал в посольстве, то удивлял резидентуру свободными встречами, интервью без подготовки, пешими прогулками по улицам. Разведчики сразу почувствовали в нем чуждый и опасный элемент. Посол Панкин отвечал им взаимностью. Он называл вербовочную деятельность «работорговлей».

«Людей, — писал Борис Панкин, — вербовали, насилуя их дух, волю, шантажировали, подлавливая на чем-то, коверкали их жизнь, жизнь их семей и близких… Ну чем их деятельность отличается от преступлений мафиози или банальных воровских шаек?»

Однажды, приехав в Москву, Панкин пришел к будущему председателю КГБ, а тогда начальнику разведки Владимиру Крючкову и сказал, что посольство в Швеции перегружено сотрудниками разведки. После этого военная разведка и КГБ превратились в его врагов.

— Они ведь хотели командовать послом, следили, куда я ездил, с кем разговаривал. Заставляли моего водителя обо всем сообщать. Они потеряли голову, потом это сами признали.

Вот тогда Панкин обнаружил, что не посол, а офицеры КГБ реальные хозяева посольства:

— Посол ничего не может. Закончился срок командировки любого сотрудника посольства — уезжай. А пока срок не кончился, посол тебя домой не отправит. А офицер безопасности любого может досрочно вернуть домой. Вот их все и боялись.

И нельзя было возразить, и нельзя заступиться, потому что КГБ был властью анонимной. Никому не говорили: вас отзывают, потому что вами недовольны чекисты. Просто объявляли: Центр считает целесообразным вернуть вас в Москву. И все.

В результате Панкина не избрали членом парткома посольства в Стокгольме. Это называлось утратой доверия коллектива, за этим обыкновенно следовал отзыв посла. Но Панкина миновала чаша сия. В Москве наступили новые времена, началась перестройка. Из Стокгольма его перевели в Прагу, чтобы на новой основе строить отношения с Восточной Европой. Здесь он опять вступил в конфликт с многочисленными «соседями». Они могли серьезно испортить ему жизнь. Но провал августовского путча 1991 года вознес его на недосягаемую для них высоту.

После возвращения из командировки, летом 1968 года, Шебаршин прошел годичные курсы усовершенствования и подготовки руководящего состава первого главного управления КГБ — на факультете усовершенствования Краснознаменного института, что было необходимо для служебного роста. Программа повторяла учебный курс разведывательной школы, но с учетом, что в аудитории сидели профессионалы с немалым опытом. Оперативные офицеры уже состоялись как разведчики и чувствовали себя уверенно. Это была не столько учеба, сколько отдых.

Два года Шебаршин провел в центральном аппарате, и в 1971-м его отправили заместителем резидента в Индию — главный форпост советской разведки на Востоке. Шебаршин руководил линией политической разведки. В Дели была огромная резидентура, на которую не жалели денег, потому что в Индии можно делать то, что непозволительно в любой другой стране. Резидентом был Яков Прокофьевич Медяник, сыгравший большую роль в судьбе двух будущих начальников разведки — Шебаршина и Трубникова.

Леонид Шебаршин проработал в Индии шесть лет. Но после возвращения домой желанного повышения не получил. В апреле 1977 года Шебаршин приступил к работе в Ясеневе заместителем начальника отдела. Он вернулся на ту же должность, с которой уезжал. Это было не очень приятно. Хотелось движения вперед. И он с удовольствием принял предложение поехать резидентом в Иран. Назначение состоялось в мае 1978 года.

Шебаршин вспоминал, как перед отъездом в Тегеран его пригласил к себе секретарь парткома КГБ Гений Евгеньевич Агеев, бывший второй секретарь Иркутского горкома партии, среди прочего поинтересовался:

— А в театр вы ходите?

Секретарь парткома комитета хотел убедиться в том, что новый резидент обладает широким культурным кругозором. На этот ритуальный вопрос обыкновенно отвечали утвердительно, даже те, кто поражал своих коллег необразованностью и полным отсутствием интереса к литературе и искусству. К Шебаршину, литературно одаренному человеку, это никак не относилось.

Леонид Владимирович честно ответил:

— Нет, не хожу!

Секретарь парткома понимающе кивнул:

— Времени не остается.

Шебаршин игры не принял:

— Время есть. Я не люблю театр.

Гений Агеев возмутился и отчитал Шебаршина за отсутствие интереса к культурной жизни. Более того, Агеев позвонил Крючкову и просил сделать внушение тегеранскому резиденту. Начальник разведки попросил нового резидента быть осторожнее во взаимоотношениях с «большим парткомом» КГБ.

Председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов по-своему напутствовал Шебаршина:

— Смотри, брат, персы такой народ, что мигом могут посадить тебя в лужу. И охнуть не успеешь!

Для лучшего понимания обстановки в Ираке Андропов рекомендовал резиденту перечитать «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Карл Маркс написал эту работу в 1852 году, подводя итог внутриполитической борьбы во Франции, закончившейся приходом к власти племянника Наполеона.

Резидент прислушался к совету председателя. Шебаршин пишет, что его «поразила применимость многих мыслей Маркса к иранской ситуации, изящество его формулировок». Блистательный слог Карла Маркса, конечно, и по сей день производит впечатление на тонких ценителей его творчества. Но неужели в его трудах можно найти объяснение тому сложнейшему явлению, каким была исламская революция в Иране?

Шебаршин руководил резидентурой в Иране в самый сложный период исламской революции. Накануне революционных событий главной задачей тегеранской резидентуры оставалась работа с американцами, которых через несколько месяцев как ветром сдует. И Шебаршин, и другие разведчики утверждают, что они заранее предсказывали падение шахского режима. Но почему в таком случае не были заранее усилены разведывательные возможности в Иране, который после прихода к власти духовенства во главе с аятоллой Рухоллой Хомейни стал важным фактором мировой политики?

В Тегеране резидентура была небольшой и неэффективной. Шебаршин сразу отметил и слабость аналитической работы, и отсутствие контактов среди тех, кто может дать важную информацию о происходящем в стране.

Но тут уже почти все зависело от него самого.

Резидент — важнейший пост в разведке. Это самостоятельная должность. Конечно, он постоянно держит связь с Центром, получает указания, отчитывается за каждый шаг. Тем не менее многие решения резидент принимает на собственный страх и риск. Есть проблемы, которые ни с кем не обсудишь. Как правильно строить отношения с послом? Как поступить с оперативным работником, совершившим ошибку? Или с офицером, который потихоньку прикарманивал деньги, выделявшиеся на агента?

В резидентуры тоже много попадало «позвоночников», сыновей высокопоставленных персон, с которыми было очень трудно, потому что никто не хотел ссориться с их родителями. Резидент вправе, конечно, убрать слабого сотрудника, склонного, например, выпить. Но когда он это делает, то портит отношения со всеми, кто поставил свои подписи на решении послать этого сотрудника в загранкомандировку, а на этой бумаге десяток подписей, заверяющих, что сотрудник — замечательный работник, который укрепит работу резидентуры.

Один из отставных сотрудников разведки, который тоже был резидентом, вспоминал, как среди его подчиненных оказался сын крупного начальника из Министерства иностранных дел. Однажды ночью он исчез, жена подняла шум. Наутро офицер нашелся, путано объяснил резиденту, что был в плохом настроении, всю ночь колесил по городу, а под утро заснул в машине. Можно было закрыть глаза, чтобы не ссориться с влиятельным человеком. Но резидент решил, что он не может доверять офицеру, способному выкинуть такой фортель, сообщил в Москву, и того отозвали.

Каждый оперативный работник резидентуры составляет план на неделю, обсуждает его с резидентом. Он сообщает, что будет делать в тот или иной день, заранее составляет план беседы с любым интересующим резидентуру человеком. Встречи с агентом конечно же занимают мало времени, потому что агентов мало. Главная работа сотрудника резидентуры — разработка интересующей разведку среды. Он должен постоянно искать людей, которые могут представить интерес, встречаться с ними, пытаться разговорить и прощупать на предмет возможного сотрудничества.

Когда речь идет о встрече с агентом, принимаются особые меры предосторожности. Иногда делается несколько ложных выездов, чтобы раздробить силы наружного наблюдения, следящего за посольством. Потом кто-то вывозит оперативного сотрудника в город. Тот выскакивает из машины, перебегает на другую сторону, где его на своей машине подбирает другой сотрудник и везет на условленное место.

Встречу разведчика, работающего под журналистской крышей, с другим журналистом, прикрывать не надо. Она хорошо легендирована. А контакт с важным для разведки человеком — особенно в стране, где существует сильная контрразведка, — продумывается очень тщательно. В Тегеране приходилось действовать с сугубой осторожностью.

После встречи вместе с резидентом обсуждают, как она прошла. Потому что логично ожидать подставы со стороны контрразведки или спецслужб противника. Поэтому резидент подробно выспрашивает, как шел разговор, что говорил собеседник, как отвечал, чем интересовался. В таких ситуациях решающее значение имеет профессиональный опыт резидента, который должен почувствовать, не играют ли с ними.

В принципе в резидентуре обычно нормальная атмосфера, после работы, чтобы снять напряжение, могут пропустить рюмочку. Это не возбраняется.

Сотруднику резидентуры на оперативные расходы деньги выдает резидент — в пределах определенной суммы. Если нужны дополнительные деньги, резидент обращается в Москву. У разведки есть свой бюджет, за исполнением которого следят ведомственные финансисты.

Бывший начальник финансово-экономического управления КГБ генерал Николай Иванович Шуров рассказывал в «Красной звезде»:

— Когда нас посылали на ревизию в первое главное управление, то в предписании оговорено было, где, в каком объеме и что можно смотреть… Есть дела специальные, агентурные. Это не предмет ревизии, не наш вопрос. А что касается расходов на эти цели, нам было доступно, я все это знал в определенном объеме.

— То есть вы знали, — уточнил корреспондент «Красной звезды», — что есть некий агент…

— Я не знал никаких фамилий, мог только псевдоним знать. И вообще, кто это, агент, резидент, и что именно он делает, я тоже не знал… Платили за конкретные дела. Сколько кому платили, все учитывалось. Решение о поощрении особо важных агентов принималось руководством. Был установлен очень четкий порядок, существовал строгий подход. Я считаю, что каких-то серьезных нарушений в этом плане просто не могло быть…

Один из ветеранов разведки жаловался, что он предлагал ввести какие-то объективные критерии оценки работы резидентуры и резидента, но этому все сопротивлялись. Потому что при назначении резидентов не всегда принимаются в расчет деловые критерии.

Три критерия определяют качество разведывательной информации — секретность, достоверность и актуальность.

Шифротелеграмма, отправленная в Центр, идет в два адреса: в территориальный отдел и в информационное управление, где ее анализируют в контексте информации, которая собирается со всего мира. Угодить информационно-аналитическому управлению трудно. Сидящие там бывшие оперативники критически оценивают работу своих коллег: мало секретной информации, сведения отрывочны, фрагментарны, плохо раскрыта проблема. Такую информацию начальству не докладывают. Резидент получает замечание.

Резидент в маленькой стране может давать высшего класса информацию — по профессиональным критериям, но кого интересуют секреты Непала или Зимбабве? А резидент из Франции или Германии добывает очень мало секретной информации, но она вся докладывается, потому что от этих стран многое зависит в мировой политике.

Когда в Москву (в отпуск или командировку) приезжает резидент из Соединенных Штатов или Китая, начальник разведки очень хочет с ним поговорить, потому что его самого спрашивают наверху о событиях в этих государствах, а резиденты в маленьких странах не могут рассчитывать на внимание руководства. Им трудно обратить на себя внимание.

Исламская революция в Иране привлекла внимание всего мира. Телеграммы, отправляемые Шебаршиным из Тегерана, приобрели особое значение.

Исламская революция поначалу обрадовала советских руководителей. Международный отдел ЦК восторженно ее приветствовал, считая, что Тегеран теперь станет надежным союзником.

Соединенные Штаты лишились в Иране своих наблюдательных пунктов, которые были расположены на границе с Советским Союзом. Эти станции с гигантскими антеннами находились близко к полигону, откуда запускались советские ракеты, — Тюратам (около Аральского моря), и к полигону, где испытывались противоракеты, — Сары-Шаган (около озера Балхаш). Разведывательные посты в Иране фиксировали момент старта и записывали телеметрические данные, поступавшие на наземный командный пункт. Это позволяло фиксировать длину и диаметр ракеты, а также вес забрасываемого груза, то есть определять тип ракеты…

Хомейни, придя к власти, уничтожил просоветскую партию Туде, Москва смолчала, чтобы не раздражать Хомейни. Но очень быстро Хомейни дал понять, что ненавидит Советский Союз так же, как и Америку.

— Америка хуже Англии, — говорил аятолла Хомейни, — Англия хуже Америки, а Россия хуже их обеих.

Слова аятоллы являлись руководством к действию.

Советский Союз именовали «восточным империалистом». На здании напротив посольства красовалась надпись «Смерть советским шпионам». Советская колония в Тегеране быстро сокращалась. Новые власти старались выдавить советских представителей из страны. Разведывательная работа становилась опасной. Революционные толпы врывались на территорию посольства и крушили здания. Дипломаты и разведчики укрывались за железными решетками и дверями. В последний раз толпа ворвалась в посольство в марте 1988 года после того, как Саддам Хусейн приказал обстрелять Тегеран ракетами советского производства.

В Тегеране и по сей день продается переведенное на русский язык завещание имама Хомейни, полное гневных и презрительных слов в адрес Советского Союза.

— Эти слова Хомейни относятся ко временам советского вторжения в Афганистан и правления коммунистов, — убеждали меня руководители министерства иностранных дел Ирана. — К тому же напавший на нас Ирак был до зубов вооружен советским оружием. Тегеран бомбили самолеты советского производства. Все тогда неодобрительно отзывались о Советском Союзе.

Что же удивляться недовольству Ирана, если КГБ закладывал тайники с оружием для членов запрещенной марксистской партии Туде. И в декабре 1985 года по решению секретариата ЦК КПСС советские разведчики переводили нелегально через границу группы активистов Туде. А в конце 1986 года секретариат ЦК принял решение принять и разместить на территории Узбекистана активистов ЦК Организации федаинов иранского народа, которым угрожал арест в Иране.

Работу Шебаршина в Тегеране омрачил побег в июне 1982 года его подчиненного — сотрудника резидентуры майора Владимира Андреевича Кузичкина, работавшего на британскую разведку. Кузичкин был направлен в Тегеран из управления нелегальной разведки и работал с немногочисленными нелегалами из находившейся в подполье партии Туде. Шебаршин с женой отдыхали в ведомственном санатории, когда его подчиненный сбежал. Леониду Владимировичу пришлось прервать отдых и давать объяснения начальству.

Спустя много лет Шебаршин не может забыть эту историю, едва не сломавшую ему карьеру. В одном из интервью зло заметил:

— Мне говорили, что в Англии он стал сильно пить. Надеюсь, что он сдох.

Шебаршин прослужил в Тегеране четыре года, вернулся в феврале 1983 года. Обычно за побег подчиненного резидента сурово наказывают. Но обошлось. Симпатизировавший ему Яков Медяник посоветовал Шебаршину сидеть тихо и ждать, пока забудется побег майора Кузичкина. Но ему пришлось принять небольшую и скромную должность, не подходящую для человека, который уже был резидентом в заметной стране.

Несколько месяцев Шебаршин проработал заместителем начальника отдела в управлении «Р», которое обобщало опыт оперативной работы и выявляло ошибки в проведенных другими операциях. В управлении собрались оперативники, которые либо на чем-то прокололись, либо, как и Шебаршин, стали жертвой ухода коллеги на Запад.

Осенью 1983 года Шебаршина пригласил к себе начальник информационной службы первого главного управления генерал Николай Сергеевич Леонов, чья карьера в разведке сложилась благодаря тому, что он когда-то познакомился с Раулем Кастро, который вскоре стал вторым человеком на Кубе.

— Предлагаю должность заместителя, — сказал Леонов Шебаршину. — Вам дается шанс проявить себя. Считайте, что работа у нас будет как бы испытанием для вас.

Шебаршину тон разговора не понравился, но предложение он принял с удовольствием. Информационную службу вскоре повысили в статусе, преобразовали в управление. Так что и Шебаршин из заместителей начальника отдела стал замначальника управления.

Леонид Владимирович занимался афганскими делами. Летал в Кабул вместе с Крючковым, который обратил внимание на толкового молодого человека.

В апреле 1987 года ушел на пенсию по возрасту генерал-майор Яков Прокофьевич Медяник. Крючков сделал Шебаршина своим заместителем, отвечавшим за работу на Ближнем и Среднем Востоке, а также в Африке.

Именно разведка многие годы поддерживала отношения с курдскими боевыми организациями. Курдов в мире примерно двадцать пять миллионов; это единственный в мире большой народ, не имеющий своего государства. Исторически Курдистан поделен между Турцией, Ираном, Ираком и Сирией. В этих странах курдские боевые организации ведут борьбу за независимость, они считаются террористическими организациями.

Поэтому Советский Союз оказывал им помощь тайно — с помощью разведки — даже в горбачевские времена. Скажем, советские руководители дружили с президентом Ирака Саддамом Хусейном, но поддерживали контакты с курдскими организациями, которые Саддам уничтожал.

«ЦК КПСС

Генеральный секретарь Демократической партии Иранского Курдистана (ДПИК) А. Касемлу обратился к М.С. Горбачеву с посланием, в котором предлагает направить в г. Москву делегацию ДПИК для встречи с представителями КПСС. Делегация имеет в виду обсудить вопрос об оказании Советским Союзом поддержки курдскому движению в Иране, Ираке и Турции…

В настоящее время ДПИК ведет вооруженную борьбу за свержение правящего в Иране режима. КПСС официальных связей с ДПИК не имеет. В соответствии с постановлением ЦК КПСС от 19 июля 1985 года закрытые контакты с руководством ДПИК осуществляются КГБ СССР. С учетом того, что приезд в СССР делегации ДПИК, даже негласный, мог бы нанести ущерб советско-иранским межгосударственным отношениям, полагали бы целесообразным пока воздержаться от установления прямых связей между КПСС и ДПИК…

А. Касемлу можно бы ответить, что мы готовы поддерживать с ним контакты по ныне существующим каналам…

С первым заместителем министра иностранных дел т. Воронцовым Ю.М. и заместителем председателя КГБ СССР т. Крючковым согласовано.

Г. Корниенко, заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС

16 сентября 1987 г.»

Такое решение и было принято. Резиденту КГБ в Багдаде 23 сентября 1987 года ушла шифротелеграмма:

«При очередной встрече с представителем руководства Демократической партии Иранского Курдистана (ДПИК) передайте ему в устной форме следующее:

«В Москве получено и внимательно рассмотрено послание генерального секретаря ДПИК А. Касемлу в адрес М.С. Горбачева содержащее предложение о направлении в г. Москву делегации ДПИК для встречи с представителями КПСС.

Нам понятна высказанная руководством ДПИК озабоченность опасным обострением обстановки на Ближнем и Среднем Востоке, связанным с наращиванием Соединенными Штатами Америки своего военного присутствия в зоне Персидского залива и на подступах к нему. Мы разделяем мнение о том, что продолжающаяся семь лет война между Ираном и Ираком принесла лишь огромный ущерб экономике и невероятные страдания народам этих двух стран.

Советский Союз неизменно выступал и продолжает выступать за скорейшее прекращение этой бессмысленной и кровопролитной войны. Советские силы с большой симпатией относятся к борьбе всех прогрессивных патриотических сил Ирана против диктатуры мусульманского духовенства, к борьбе курдского народа за свои законные права.

Что касается предложения о направлении в г. Москву делегации ДПИК, то, по нашему мнению, условия для его реализации еще не созрели. В то же время практика показывает, что интересующие обе стороны вопросы могут быть всесторонне обсуждены по уже существующим каналам связи. Со временем, по мере вызревания условий, можно будет вернуться и к рассмотрению предложения руководства ДПИК о поездке ее делегации в СССР».

1 октября 1988 года Владимир Александрович Крючков ушел из разведки на повышение, став председателем КГБ. Вопрос о его преемнике решался долго. Несколько месяцев обязанности руководителя первого главного управления исполнял Вадим Кирпиченко. В иной ситуации он бы и возглавил разведку. Но генералу Кирпиченко уже исполнилось шестьдесят шесть лет. Горбачев же требовал выдвигать молодых.

У Крючкова был очевидный фаворит — еще один заместитель начальника разведки Виктор Грушко. Ему еще не было шестидесяти. Но видимо, эта кандидатура не прошла. В январе 1989 года Крючков свой кабинет и всю советскую разведку передал Шебаршину. 24 января Леонида Владимировича с кратким напутствием принял генеральный секретарь Горбачев.

В пятьдесят три года Шебаршин вошел в состав высшего руководства Комитета госбезопасности и переселился в дачный поселок разведки, что было одной из самых приятных привилегий его нового положения. На работу и с работы он отныне ходил пешком — получасовая прогулка по лесу. Шебаршин оказался во главе огромной разведывательной империи. Численность первого главного управления в те годы, по некоторым данным, составляла почти двенадцать тысяч человек. Каждый год на первый курс Краснознаменного института имени Ю.В. Андропова принимали триста человек.

Но с катастрофической быстротой менялась жизнь в стране, и рушились устои работы советской разведки. Горбачев налаживал отношения с Западом, прежде всего с Соединенными Штатами.

Он нуждался в помощи разведки, чтобы правильно понимать действия своих новых партнеров и прогнозировать их шаги. Но привычка видеть в американцах врагов мешала такому анализу, а отказаться от такой привычки разведчики не могли, да и не очень хотели. Для большинства из них картина мироздания оставалась прежней. Политика Горбачева поначалу представлялась им тактикой, а потом воспринималась в штыки.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.