НА ПЕРЕДОВОЙ, ВМЕСТЕ С БОЙЦАМИ

НА ПЕРЕДОВОЙ, ВМЕСТЕ С БОЙЦАМИ

Рубеж обороны

«Кончается наша дорога – дорога пришедших с войны», – написал на исходе жизни наш земляк, поэт-фронтовик Михаил Александрович Дудин.

Поколение пришедших с войны стремительно редеет. Нет уже с нами и самого поэта, и тысяч его фронтовых братьев и сестер. Но в поредевшей цепочке еще хранится живая память о тех днях.

Какой была у Клавы семья? Обычная, ленинградская. Папа, Константин Фёдорович Посничёнок, машинист старой школы железнодорожников, водил пассажирские поезда на Украину. (Сквозь огонь Гражданской прошел на своем бронепоезде, устанавливая новую власть.) Мама занималась швейным делом, подгоняя, приводя в порядок обмундирование красноармейцев из частей, стоявших на станции Воздухоплавательная. Клава бегала с подругами в школу, любила проводить свободные часы в зоологическом кабинете, среди аквариумов с рыбками и ужами. Сдавала с одноклассниками нормы на значки БГТО, ГТО – они в самом деле были готовы и к труду, и к обороне.

После девяти классов, перед финской кампанией, она закончила школу технической учебы и пошла работать продавцом в Гостиный двор. В тот год семью Посничёнок постигло горе – Константин Фёдорович потерял жену, а Клава – маму. Может, поэтому, чтобы отвлечься от горьких мыслей, с особым старанием она занималась по вечерам на курсах медсестер. Не знала, что скоро эти курсы и определят ее судьбу – уведут на фронт, на самый передний край.

В Гостином дворе, с началом войны, летом 1941 года в продажу выбросили все запасы промтоваров. Видимо, была установка в короткий срок разгрузить склады, базы. И прилавки скоро опустели. Из торговых работников стали формировать отряды, направляя их на строительство оборонительных сооружений на подступах к Ленинграду. Так и оказалась Клава вместе с другими гостинодворцами возле деревни Фёдоровка на берегу реки Оредеж. С собой велено было взять самое необходимое: подушку, легкое одеяло, смену белья. Походная кухня дымила тут же, на берегу реки. Часть горожан разместили в палатках, других определили на постой по избам. Народу прибыло немало – больше тысячи человек. Выдав лопаты, поставили задачу: рыть противотанковые рвы. Рубеж обороны предполагалось возвести вдоль реки, создав таким образом для противника две преграды.

Обстановка на фронте ухудшалась по часам. Танковые, моторизованные части немцев, не ввязываясь в местные бои, стремительно приближались к Ленинграду. Огромные массы людей, занятых на оборонительных работах, могли оказаться в окружении. От руководства укрепрайона поступил приказ: без промедления двигаться в направлении Павловска, Детского Села, придерживаясь правой стороны железной дороги. С левой стороны уже отчетливо слышался зловещий гул – это катила немецкая техника. Угроза оказаться отрезанными заставляла бежать и бежать из последних сил. На ходу выбрасывали из вещевых мешков одежду, белье, посуду. С десяток шагов передышки – и снова бег…

В себя пришли, только завидев здание Витебского вокзала. Город еще не знал массированных налетов немецкой авиации, черный день 8 сентября был впереди, и все-таки за эти недели, пока девушки отсутствовали, перемены произошли. Зенитки, маскировочные сети… Витрины магазинов забиты досками, заложены мешками с песком. Еще недавно такой нарядный Международный проспект выглядел мрачным, настороженным… Дом Клавы находился на углу Международного проспекта и Заставской улицы, напротив завода имени Егорова, где теперь работал компрессорщиком Константин Фёдорович.

На вагоностроительном заводе имени Егорова и начался для Клавы отсчет блокадных дней. Взяли ее на лесопилку – сортировать, складывать, разносить по цехам доски, необходимые для разных военных нужд, в том числе и для сколачивания щитов, которые отправляли на санпропускники. Все цеха завода переходили на выпуск военной продукции, так необходимой фронту. Бомбежки чаще приходились на ночь – воздушные пираты стремились прорваться к центру под покровом темноты. Иной раз за ночь объявляли по 12–16 тревог, а завтра утром, к восьми, надо быть на работе. И Клава с отцом оставались дома, не спускались в бомбоубежища, которые тоже нередко оказывались под завалами. Дом трясло, стены ходили ходуном, но уже не было того страха, как в первые налеты.

В начале весны руководство предприятия решило открыть при заводе детские ясли. Некоторые женщины, имевшие малолетних детей, приносили их с собой на работу, опасаясь оставлять малышей в нетопленных, пустых квартирах. Помещение на улице Холмской предстояло отремонтировать, и Клаву включили в бригаду отделочников. Красила, клеила обои, осваивала новую профессию. Ясли открыли, приняли первую группу малышей, но заниматься с ними Клаве не пришлось. Ее включили в отряд МПВО – в личном деле была отметка об окончании курсов медсестер. Весной на город навалилась новая беда. Истощенный за зиму человеческий организм уже не мог сопротивляться болезням, инфекциям – началась эпидемия дизентерии. На борьбу с этим опасным массовым заболеванием и бросили подразделения МПВО. Штаб группы, к которой была прикреплена Клава, находился недалеко от ее дома – на Цветочной, 16. С медицинской сумкой, в которой и было-то из лекарств только горсти две таблеток марганцовки, шла она от подъезда к подъезду, поднималась по скользким, темным лестницам. Какими долгими казались лестничные марши в старых домах! Силы были уже не те, что осенью.

Не зимой, а именно весной, когда, казалось, самые тяжкие испытания позади, началась неостановимая гибель людей. У человеческих сил есть предел, который нельзя нарушать. В апреле 1942 года умер Константин Фёдорович, найдя последнее пристанище в братской могиле на Волковском кладбище.

В апреле ленинградцы приступили к большой, хорошо организованной уборке города. Старики, женщины, дети, работники учреждений, воинские части, отряды МПВО вышли на улицы, на свои участки. Полгода в огромном городе не работала канализация, многие разбитые дома за зиму превратились в свалки нечистот… Все это надо было расчистить, извлечь, вывезти.

С каждым теплым днем росла угроза вспышки эпидемии, которая для ослабленных людей означала верную гибель. Подвиг ленинградцев весной 1942 года можно приравнять к героической обороне в августе – сентябре 1941-го. Изможденные, больные, стар и мал каждое весеннее утро выходили на улицы, площади, во дворы и переулки родного города. Не имея сил поднять тяжелый лом, часто вдвоем, в четыре руки, кололи огромные грязные наледи. И невозможное свершилось! Убранный, похорошевший, зазеленевший первыми листочками уцелевших кленов, верб, тополей, Ленинград встречал свою первую блокадную весну.

Клава шла по чистому, подсохшему асфальту, глядела вглубь синих небес и каждой кровинкой чувствовала, знала: победим! Вернется мирная жизнь. Летом ее вызвали в военкомат, сказали: готовься. Она и сама давно хотела уйти добровольцем, но на кого оставить больного отца?.. Теперь все решилось само собой. На фронт!

Четвертая батарея

7 августа 1942 года, прибыв, как положено, с личными вещами, оформляла Клава свои документы в военкомате. И вскоре обживала нары в одной из землянок, находившихся возле насыпи Варшавской железной дороги, где осенью 1941 года располагался батальон ополченцев Кировского района. Обмундирование, кирзовые сапоги, пилотка… Должность – санинструктор, а проще говоря, санитарка. Но вначале их, блокадных девчушек, надо было поставить на ноги, подкормить.

К тому времени армейского пайка для этих целей уже хватало.

К осени молодое пополнение направили в район морского порта, где велась учеба новобранцев. Санинструктор на передовой – не только медик.

Бой есть бой: надо знать виды оружия, уметь им пользоваться, при случае заменить телефониста, радиста. С наступлением морозов будущее пополнение выводили на прибрежный лед и проводили обучение «на местности».

После такой основательной подготовки и оказалась Клава на боевых позициях у Пулковских высот. Артиллерийская батарея – 4 пушки, свое маленькое «хозяйство» с землянками, блиндажами. До немцев – рукой подать.

На некоторых участках их траншеи от наших передовых постов отделяли метров сорок. В часы затишья было слышно, как там пиликает гармошка. Но затишье случалось редко, а вот перестрелка, бои… Нередко бойцы получали ранение именно там, на вынесенных вперед постах, и ей приходилось ползти по канавам, траншеям, заполненным грязью, снежной слякотью, набирая в сапоги… Оказав раненым первую помощь на месте, Клава доставляла их с сопровождающими в землянку и уже отсюда отправляла в госпиталь.

Отозванная на переформирование в район Колпино, часть уже не вернулась на Пулковские высоты. Санинструктору 4-й батареи 4-го артиллерийского полка ефрейтору Посничёнок предстояло продолжать службу на легендарном Ораниенбаумском пятачке. Видимо, уже тогда, летом 1943 года, созревал конкретный план освобождения Ленинграда от блокады, и Ораниенбаумскому плацдарму здесь отводилось особое место. Именно отсюда в январе 1944-го и будет нанесен первый удар. Начнется великое победоносное сражение. И к этому удару соединения, находившиеся на плацдарме, стали готовиться задолго до первых залпов.

Когда в январе 1944 года 2-я ударная армия начнет наступление, четвертая батарея будет поддерживать первый батальон 98-й стрелковой дивизии. Враг яростно сопротивлялся, но ничто не могло остановить натиск советских войск. Санинструктор, по предписанию, должен был находиться вместе с наступающими подразделениями, и Клава двигалась с бойцами 1-й роты батальона, которым командовал отважный офицер Георгий Лебедев.

Среди бойцов было немало студентов института им. Лесгафта. Многим из них, вчерашним мальчишкам, так и не суждено было провести свой первый урок. Один такой паренек в белом маскхалате лежал на снегу со смертельным ранением в живот, и Клава ничем не могла ему помочь, как только в последнюю, смертную минуту погладить по-сестрински мальчишеский остывающий лоб… А роты, батальоны устремлялись вперед, не давая врагу занять оборону. В районе Волосово Клава вместе с разведчиками прочесывала окрестные леса. Снайперы, «кукушки», прятались в гуще деревьев, и чтобы их засечь, приходилось идти на хитрость. Памятью о наступлении с Ораниенбаумского плацдарма стала медаль «За боевые заслуги».

Вместе с разведчиками Клава двигалась впереди основных сил – пригодились марш-броски во время учений на Ораниенбаумском пятачке. Противник отступал, нанося ответные удары. В ночь на 22 января, через неделю после начала наступления, Клава попала под минометный обстрел. Пришел ее черед отправляться в госпиталь. И только там обнаружилось, что, кроме ранения, сильно обморожены ноги. Первую операцию по извлечению минных осколков делали в госпитале в Больших Ижорах , потом переправили в Ленинград. После гипса рука слушалась плохо; главный врач прописал ей «физкультуру» – ручной щеткой натирать паркетный пол (госпиталь располагался в бывшей школе). Клава плакала от боли, но, приученная к дисциплине, задание старательно выполняла.

Из госпиталя на поправку посылали в батальон выздоровления. Там, под Гатчиной, для летчиков в подсобном хозяйстве выращивали овощи. Работать приходилось в земле, сырости, с мокрыми ногами, и ее неокрепший организм не справился с такой нагрузкой. Снова госпиталь, долгое лечение и в 20 лет – инвалидность.

Дом, из которого Клава уходила на фронт, был разбит, ей дали 6-метровую комнатушку – только-только поставить кровать и комод. Известный в Ленинграде доктор Л.А. Пантофель помогла санитарке-фронтовичке выкарабкаться из тяжелой изнурительной болезни. Немного окрепнув, Клава устроилась лаборанткой на фабрику фотобумаги. В победном 1945-м вышла замуж за моряка-балтийца Георгия Григорьевича Алехина.

Внуки Клавдии Константиновны Андрей и Антон, как и все питерские ребята, знают, что в обороне Ленинграда принимали участие многие женщины, девушки, но оказаться в 18 лет на передовой, ходить с бойцами в атаку, прочесывать с разведчиками лес…

Поколению Клавдии Константиновны, ее сверстникам все было по плечу, потому что воспитывали их как настоящих сыновей и дочерей Родины. А разве можно оставить в беде мать?..