IV

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

IV

Главным делом его стало создание радикальной партии. Для современных радикалов «клемансизм» — бранное слово. Однако те идеи, которыми и по сей день живет эта партия, сыгравшая огромную роль во французской истории, были пущены в политическое обращение именно Клемансо. Я не говорю, что они были им созданы: об авторских правах здесь говорить, собственно, не приходится — пришлось бы вспомнить многое и разное: Джона Стюарта Милля и Вольтера, Дантона и Кондорсе. Этот идейный «блок», конечно, всем известен. В условиях вековой устоявшейся политической культуры он дал блестящее явление Гладстона. В более тяжелых условиях республики, провозглашенной и принятой, но непрочной и в себе неуверенной, он породил французский радикализм (разумеется, аналогия эта верна лишь в известной мере).

Первая речь Клемансо в палате была сказана в защиту амнистии и сразу создала ему большую популярность. Он был на виду уже в пору Коммуны; в конце первой своей парламентской сессии Клемансо стал европейской знаменитостью. Газета «Times» писала, что ему принадлежит близкое будущее Франции. После одной из его речей по иностранной политике старик Бисмарк, очень чувствительный ко всему, касавшемуся дела его жизни, спросил Бловица: «Не знаете ли вы, кто этот Клемансо? За этим человеком нужно следить...»

Политическая тактика вождя радикальной партии, в сущности, глубоко расходилась с характером, с тоном идей, которым он служил. Идеи эти предполагали — по крайней мере до некоторой степени — бережное отношение к людям, доверие к народу, отсутствие злобы, уважение к чужим взглядам, не только формальную терпимость, но и внутренний, духовный либерализм. Все это было у Гладстона, — и ничто не было так чуждо Клемансо. Деятельность его сводилась к беспощадной критике и программ, и людей. Его называли сокрушителем министерств. Сокрушил он на своем веку действительно очень много правительств, — в их числе были известнейшие министерства Третьей республики. Он вывел в люди генерала Буланже, и он же Буланже погубил, когда тот стал помышлять об их совместной диктатуре. Может быть, Клемансо не хотел диктатуры. А может быть, он не хотел диктатуры совместной. В Клемансо, еще при жизни Гамбетты и гораздо позднее, после появления Жореса, многие ценители (в том числе Золя) видели лучшего оратора Франции. Во французском политическом красноречии он произвел ту же реформу, какую Анри Робер произвел в красноречии судебном: Клемансо порвал с традицией пышного слова. Говорил он просто и сжато, без дешевых образов и других стилистических красот. Особенность его блестящего таланта заключалась, помимо большого диалектического искусства, в энергии выражения, в «ударности» фразы, пожалуй, в силе ненависти, которую он, когда было нужно, умел, без ораторских фокусов, вкладывать в то, что говорил. Некоторые из памятных речей Клемансо представляют собой «бой на уничтожение противника» в настоящем смысле этих слов. Со всем тем одного красноречия было бы, вероятно, недостаточно, чтобы свергнуть десяток министерств. Да и свергаются ведь правительства в парламентских странах больше в кулуарах, чем с ораторской трибуны. Можно сказать с полной уверенностью, что такого, как Клемансо, знатока и мастера закулисной техники парламента французская история не знала — по крайней мере до появления Бриана.

Очевидно, здесь надо было бы начать «второй период» в жизни Клемансо. Переворот, совершившийся в его душе, можно себе представить приблизительно так. Молодой идеалист, предлагавший наивные заговоры Бланки, кое-чему научился в трагическом зрелище Коммуны. Любитель образов сказал бы, что книгу жизни Клемансо стал читать в свете парижского пожара. Оказалось, что людьми управляют не так, как думал юноша, порицавший Альфонса Доде за недостаточно светлое отношение к жизни. Из этого человеку, созданному для того, чтобы править людьми, нужно было сделать выводы: «Вы не таковы, какими я вас себе представлял. Так я найду способы борьбы, которые заставят вас пойти за мною...»

Резкость его политических выступлений была поистине беспредельна. Она создала Клемансо прозвище тигра и привела его к ряду поединков, прочно закрепивших за ним репутацию бретера. По словам Деруледа, он правил Францией из-за кулис, наводя страх на депутатов «своим языком, своей шпагой, своим пистолетом...» «У меня были в жизни только те дуэли, которых я искал», — говорил на старости лет сам Клемансо. Свою политическую тактику он и по сей день считает правильной. «Будьте злы в политике, — советует он начинающим. — Даже я был, пожалуй, еще недостаточно зол…» Его политические наставления молодым людям и вообще напоминают разговор Мефистофеля с учеником. Совсем недавно в беседе с сотрудником «Comoedia» он сказал: «Сердце? Я не знаю, что это такое. Это не существует... Такое же слово, как добродетель...»

Надо, разумеется, очень верить не только в свою правоту, но и в свои силы для того, чтобы следовать такой тактике. «Трава не растет там, где проходит Клемансо», — сказал когда-то Гамбетта. Время политических Аттил кончилось, да и на Аттилу в конце концов нашлась на полях Каталаунских{16} управа. В политике Каталаунские поля попадаются повсеместно. Клемансо слишком долго сеял вокруг себя ненависть. За все время существования Третьей республики ни один человек не имел такого числа врагов, как он, — врагов и политических, и личных. В выборе последних он, по-видимому, был особенно несчастлив.

Опаснейшим из его врагов был талантливый и хлесткий журналист, стоявший в ту пору во главе самой распространенной в мире газеты. Он жив еще и в настоящее время, но давно сошел со всех сцен, на которых когда-то выступал с огромным успехом. Теперь он о себе напоминает лишь очень редко, притом с самой неожиданной стороны. Адвокат Торрес недавно украсил статьей бывшего вдохновителя националистов свою книгу о процессе Шварцбарта... Жизнь Клемансо можно было бы представить, как долгую, упорную, исполненную жестокой ненависти борьбу с этим человеком, если бы по силе и значительности противники все же были более близки друг к другу.

Общеизвестное резкое слово Пушкина о политике имеет очень ограниченный смысл; но в этом ограниченном смысле оно совершенно соответствует истине. Всякий политический деятель неизбежно становится достоянием улицы, и людям, которые в вылитом на голову ушате помоев способны видеть хотя бы легкую неприятность, конечно, в политике нечего делать. Забавно то, что каждая нация и каждая эпоха считают уличные приемы политической борьбы своей особенностью. В доказательство того, что где-то политика делается не так, а гораздо деликатнее, мы обычно ссылаемся на Европу, немцы на Францию, французы на Англию, англичане же скорбят о падении нравов «во времени», — «в пространстве» им не на кого ссылаться: в Англии в самом деле дело обстоит в нормальные времена несколько лучше, чем в других странах, главным образом благодаря страшному британскому закону о libel’е{17}.

Самым лучшим коррективом к прелестям политического ремесла является, конечно, нечувствительность, вырабатывающаяся с годами у большинства настоящих политических деятелей. Однако к Клемансо рассуждения об участи политических деятелей вообще совершенно неприменимы.

Не каждый политический деятель вдобавок позволит себе роскошь иметь смертельного врага в хозяине могущественной газеты с тремя миллионами читателей. Во всяком случае, для роскоши этой нужно чувствовать себя неуязвимым хотя бы в частной жизни. Жореса, например, травили разные газеты, и кличка «герр Жореc» в конце концов подвела его под пулю полоумного убийцы. Но что можно было использовать для травли Жореса, кроме этой клички? Он вел скромную, тихую, замкнутую жизнь, выделялся своим трудолюбием даже среди французов — самых трудолюбивых людей на свете, отдыхал от политической борьбы за чтением греческих классиков, никакими делами не занимался, был образцовый муж, образцовый отец, образцовый брат, даже племянник был образцовый. Раскапывая частную жизнь Жореса, враги открыли то, что он, вопреки своим взглядам, разрешил жене воспитывать детей с соблюдением обрядов церкви! Ничего ужаснее этого улица в личной жизни Жореса найти не могла. Клемансо отнюдь не отличался тихим нравом, отнюдь не жил как добрый буржуа, отнюдь не был образцовым семьянином{18}. В своей светской и шумной жизни он сближался с самыми разными людьми. Были среди них люди весьма сомнительные. Клемансо не мог считаться совершенно неуязвимым.