РАЗДЕЛ I. НАПОЛЕОНОВСКАЯ ИДЕЯ

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

РАЗДЕЛ I.

НАПОЛЕОНОВСКАЯ ИДЕЯ

Государственный переворот 2 декабря 1851 года привел к резкой поляризации оценок действий Луи-Наполеона и усилению накала полемики между сторонниками и противниками принца-президента. Раскол в обществе нашел свое отражение на страницах работ публицистов и историков, оказавшихся по разные стороны баррикад. Бонапартистская историография представлена П. Майером, Т. Модюи, П. Белуино, А. Гранье де Кассаньяком{1} и характеризуется верноподданническим прославлением «спасителя общества» — принца Луи-Наполеона. Они утверждали, что депутаты Законодательного собрания организовали заговор против Луи-Наполеона с целью лишить президента республики власти, установленной по конституции, и оправдывали государственный переворот, который, по их мнению, упредил и социалистов, и роялистов. В свою очередь, республиканские авторы возлагали ответственность за совершение переворота и последовавших за ним репрессий лично на Луи-Наполеона. Но даже наиболее радикально настроенные авторы, такие, как В. Гюго, Ш. Рибейроль, В. Шельхер, П. Дюпра, И. Мажен, К. Дюррьё и др., не смогли разобраться в феномене бонапартизма и объясняли переворот 2 декабря 1851 года развернувшейся острой борьбой между республиканцами и сторонниками монархии{2}. Более взвешенный подход отличает работы Э.Тено «Провинция в декабре 1851-го» и «Париж в декабре 1851-го»{3}. Антиправительственная направленность обеих книг встретила положительный отклик в оппозиционных кругах, поскольку их автор поставил своей задачей реабилитировать республиканцев, которых наполеоновские историки обвиняли в развязывании террора по всей стране. В пылу полемики как сторонники, так и противники переворота нередко предвзято интерпретировали события в угоду своей точке зрения, так что приведенный в работах богатый фактологический материал является, пожалуй, самой ценной их частью.

В.Гюго, как и его многие современники — республиканцы, считал Луи-Наполеона главным и единственным виновником государственного переворота. «С одной стороны, — писал В.Гюго, — целая нация, первая из наций, с другой стороны — один человек, последний из людей; и вот что этот человек сделал с этой нацией! Он топчет ее ногами, смеется ей в лицо, издевается над ней, поносит, оскорбляет, унижает, позорит ее!… Всякий раз, как Бонапарт плюет, все должны вытирать лицо»{4}. Накал полемических произведений В.Гюго, как мы видим, настолько высок, он так люто ненавидит Луи-Наполеона, что выбирает самые сочные выражения и не стесняется в оскорблениях. В. Гюго называет его «подлым», «человечишкой», «пигмеем», «шакалом», «ничтожеством», «Мандреном из Лилипутии» — вот лишь немногие из этих эпитетов. Филологи с удовольствием разбирали памфлет «Наполеон малый», поскольку только в нем можно было найти такое обилие грязных французских ругательств и двусмысленных речевых оборотов. При переводе на русский язык значительная часть этих перлов была сглажена или просто убрана.

Если для Виктора Гюго Луи-Наполеон — это исчадие ада, то К. Маркс в своих двух наиболее известных работах «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 гг.» {5}и «Восемнадцатое брюмера Луи-Бонапарта»{6} рисует его как жалкое ничтожество, посредственность и труса. Однако не следует забывать, что работы К. Маркса и Ф. Энгельса имели характер памфлетов, носивших пропагандистский характер{7}. К тому же в тот момент многие документы были им просто недоступны, что, безусловно, отразилось на глубине исследования. К. Маркс, решивший втиснуть историческую реальность в жесткие рамки классовой борьбы, не смог объяснить ни феномена бонапартизма, ни его воплощения в образе Луи-Наполеона, ни значения личности принца, который создал собственную политическую доктрину и сумел переиграть всех своих противников в острой политической борьбе. Тем не менее произведения К. Маркса и Ф. Энгельса до сих пор являются важными источниками по изучению революции и политического развития Франции в 1848–1852 годах. Таким образом, под влиянием работ В. Гюго и классиков марксизма негативное отношение к перевороту и его вдохновителю на долгие годы прочно закрепилось как в историографии, так и в суждениях широкой публики.

После крушения Второй империи и серьезных изменений в общественно-политической жизни Франции начала XX века проблемы революции 1848–1849 годов и государственного переворота 1851 года вновь стали объектом пристального внимания историков. Основная заслуга этих авторов заключалась в том, что после ожесточенной дискуссии первых лет Империи они попытались проанализировать действия принца-президента с учетом различных точек зрения. Несколько позднее была опубликована работа графа Керри{8}, в которой он приводил интересные сведения о подготовке государственного переворота со стороны орлеанистов и об активности тайных обществ в провинции. В последующем интерес к локальной истории Франции привел к появлению целого ряда работ, посвященных тем или иным аспектам провинциальной жизни{9}, которые открывают новые перспективы в изучении как самого переворота, так и его предпосылок.

В 50–60-е годы XX века можно выделить несколько тенденций в развитии историографии изучаемой темы. Во-первых, происходит постепенный отказ от негативного восприятия как личности Луи-Наполеона, так и переворота, которое сложилось в первые годы Второй империи с легкой руки республиканских историков. Появляется ряд серьезных работ, авторы которых попытались, оставив в стороне эмоции, разобраться в предпосылках и причинах переворота 2 декабря{10}. Так, французский исследователь Ж. Биоде считал, что Луи-Наполеон пришел к власти при помощи самого французского народа и проводимая им авторитарная политика полностью соответствовала желанию Франции{11}. С ним спорит Б. Во, который утверждал, что проводимая принцем-президентом политика привела к крушению Второй республики и свертыванию демократических свобод в стране{12}. Свой вклад в изучение причин переворота внес А.Гийемен{13}, который в своем исследовании рассматривал представителей «партии порядка» в качестве сообщников Луи-Наполеона. В свою очередь, Андре-Жан Тюдеск серьезно подошел к проблеме популярности имени принца в среде широких народных масс, особенно крестьянства, накануне президентских выборов в 1848 году, внеся таким образом большой вклад в изучение проблем бонапартизма в целом{14}.

Во-вторых, с приходом к власти в 1958 году генерала Де Голля в полной мере проявилась прямо противоположная тенденция, когда события государственного переворота 2 декабря 1851 года стали объектом политических спекуляций{15}. Будущий президент Франции Франсуа Миттеран, бывший в то время одним из лидеров социалистического движения, подверг беспощадной критике режим Де Голля, утверждая, что тот позаимствовал приемы по захвату власти у Луи-Наполеона{16}. Несмотря на сложные отношения, сложившиеся в 60-е годы между французскими коммунистами и социалистами, один из лидеров ФКП Жак Дюкло{17} также проводил параллели между режимом Второй империи и Пятой республики, подчеркивая близость двух политических течений — бонапартизма и голлизма. Эти работы носили пропагандистский характер, поэтому в методологическом плане они оказались совершенно беспомощными. Уже в 1985 году, будучи президентом республики, Франсуа Миттеран вновь обращается к истории переворота 2 декабря 1851 года{18}. Для Миттерана Луи-Наполеон — герой, а Де Голль всего лишь выскочка у власти — вот основные идеи его книги. В свою очередь, коммунисты с радостью стали проводить малоприятные параллели между Миттераном и Луи-Наполеоном, а правые с удовольствием записали Миттерана в «человека порядка».

Третья тенденция заключалась в том, что в 60-е годы особенно популярным стало сравнивать режим Луи-Наполеона с другими авторитарными режимами новейшего времени: то с итальянским фашизмом, то с немецким нацизмом{19}. Подобные параллели позволяют лучше прояснить некоторые аспекты деятельности Луи-Наполеона, но в целом они оказались несостоятельны, поскольку эти явления имели место в различные исторические эпохи.

Марксистское направление во французской историографии представлено А. Собулем, который в своих работах и статьях{20} попытался с точки зрения классовой борьбы в деревне в середине XIX века объяснить причины, побудившие крестьян выступить с оружием в руках против переворота 2 декабря 1851 года. По его мнению, сопротивление перевороту было вызвано распадом крестьянской общины и социальной напряженностью в деревне. Однако он оставил без внимания такой важный фактор, как действия тайных обществ социалистов накануне и во время восстания, что в значительной степени обедняет его выводы.

Большой вклад в переосмысление значения переворота 2 декабря 1851 года внес А. Дансетт — автор целой серии работ, посвященных истории Второй империи и ее творцу, принцу Луи-Наполеону{21}. Благодаря большой эрудиции автора и прекрасной подаче материала его работы явились новым словом в исторической науке. После работ А. Дансетта взгляды историков стали более взвешенными, и никто больше не считает Луи-Наполеона безвольной марионеткой в руках опытных кукловодов. Теперь за принцем признают оригинальность политических убеждений, здравый смысл и сходятся во мнении, что он обладал исключительным политическим чутьем{22}. Серьезный исследователь уже не может больше довольствоваться устоявшимся клише безумного авантюриста или же коронованного мафиози. Однако с тех пор, как были написаны все эти работы, прошло уже более тридцати лет, многие выводы, сделанные их авторами, устарели, другие требуют серьезной корректировки.

Современный этап в изучении проблем, связанных с осуществлением Луи-Наполеоном государственного переворота, характеризуется творческим переосмыслением богатого фактологического материала, накопленного за полуторавековую историю изучения вопроса, на основе глубокого анализа и достижений предшествующих поколений исследователей. Французский исследователь П. Микель справедливо замечал, что «настало время взглянуть на императора не как на авантюриста, а правителя, вписавшегося в общий ход французской истории»{23}. С ним согласен Франсуа Фюре, признанный специалист в области истории Франции XIX века, который считает, что Наполеон I соединил современное демократическое государство, основанное на принципах 1789 года, с централизаторской традицией «старого порядка», а Луи-Наполеон использовал это государство, созданное дядей, как средство господства над обществом{24}. Другой видный французский историк, Жан Тюлар, убедительно оспаривает эту точку зрения и видит главную причину успеха Луи-Наполеона в том, что он создал доктрину бонапартизма, которой так не хватало самому Наполеону{25}.

В своем труде «Дорогой переворотов»{26} А. Шатель показывает путь, который пришлось преодолеть Луи-Наполеону, чтобы оказаться у власти. Он подробно останавливается на событийной стороне переворота 2 декабря, оставляя без внимания политическую ситуацию в самой Франции. По мнению Мориса Агюлона, французского исследователя Второй республики, переворот 2 декабря 1851 года не имел целью захвата власти: принц-президент хотел только защититься против возможного сопротивления, которое могли вызвать его антиконституционные действия{27}. На первый план он выводит амбиции принца-президента, считая, что стремление к установлению империи было идефикс будущего императора. С ним полемизирует Ж. Анри-Пажо, который настаивает, что массовые аресты и депортации были направлены, прежде всего, против республиканских и орлеанистских лидеров, которые подрывали общественный порядок: Луи-Наполеон нанес упреждающий удар, чтобы они не смогли развязать новую бойню, как это произошло в июне 1848 года{28}. Работа Анри-Пажо изобилует неточностями, и в ней практически отсутствует аналитическая оценка действий принца-президента. Основной акцент автор делает на моральном оправдании расстрелов толп любопытных на бульварах в момент подавления сопротивления в Париже.

Уже восторженно пишет о Луи-Наполеоне Р. Христоф{29} в своей работе, появившейся в связи с отмечавшимся во Франции 200-летием со дня рождения Наполеона. Тем не менее, как об этом пишет Ален Плесси, несмотря на то, что карикатурные изображения принца, а затем императора, появившиеся в первые годы его правления, не соответствуют истине, и по сей день сложившийся стереотип влияет на общественное восприятие этой неоднозначной личности{30}.

В этой связи нельзя не сказать о работе французского исследователя Л. Жирара «Наполеон III», в которой автор неоднократно подчеркивает, что принцу удалось найти поддержку своей политики только в среде народных масс, в то время как традиционные политические элиты отказали ему в ней после переворота{31}. Эту точку зрения поддерживает Б. Менаже, исследователь исторического феномена — народного бонапартизма{32}.

Сейчас в зарубежной историографии личность Луи-Наполеона Бонапарта становится популярной. В своей работе Ф. Сеган всячески превозносит гений Луи-Наполеона{33}. Более взвешенную позицию занимает английский исследователь Смит, который пишет о недостатках императора, его просчетах и, наконец, о его нерешительности в ответственные моменты, что со временем стало еще более заметно{34}. Последней из опубликованных исследований по перевороту 2 декабря 1851 года явилась работа А. Мэнка{35}. В ней автор оценивает государственный переворот как сложное событие: смесь авантюры, мечты, неудержимого стремления к власти, цинизма, смелости и таланта. Решающими элементами успеха, по его мнению, стали случайность и судьба. А. Мэнк отвергает сформированный Гюго образ, но косвенно подтверждает, что Луи-Наполеон не понимал сути событий, а переворот явился простым стечением обстоятельств. Он разбирает психологические портреты главных действующих лиц переворота, однако рассматривает переворот с технической точки зрения, и поэтому от него ускользают причины, по которым Франция оказала поддержку перевороту.

До революции 1917 года в России проблемой государственного переворота никто специально не занимался. Было опубликовано несколько популярных работ, в которых личность Луи-Наполеона изображалась со злой иронией{36}. Авторов этих работ можно понять, поскольку Наполеон III явился зачинщиком Крымской войны, которую Россия проиграла.

Свою лепту в изучение революции 1848–1851 годов и государственного переворота 2 декабря 1851 года внесли советские исследователи. Еще В. И. Ленин в своих произведениях дал формулировку бонапартизму как «лавированию монархии, потерявшей свою старую, патриархальную или феодальную простую и сплошную опору, — монархии, которая вынуждена эквилибрировать, чтобы не упасть…»{37}. Отдельные аспекты бонапартистского переворота, бонапартизма и его историографии рассмотрены в работах Э. Л. Желубовской, А. 3. Манфреда, П. Федосеева, А. И. Молока, Я. И. Дразнинаса, С. И. Спивака, Д. А. Березовского{38}. Особое место в этом ряду занимает двухтомное фундаментальное исследование, посвященное европейским революциям 1848—1849 годов. В работе над ним принимала участие целая плеяда видных советских ученых: А. И. Молок, Ф. В. Потемкин, H. Е. Застенкер, A. Л. Нарочницкий и др.{39} Перу H. Е. Застенкера принадлежит статья «Прудон и бонапартистский переворот»{40}. В ней, а также в ряде других публикаций, он осветил различные аспекты переворота и его историографии{41}. Им же была написана глава по Второй республике в вышедшей в свет в 1972–1973 годах трехтомной «Истории Франции» под редакцией А. 3. Манфреда{42}.

В 1969 году вышла в свет монография Л. А. Бендриковой, посвященная анализу французской историографии революции 1848–1849 гг., охватывающей период с 1848 по 1968 год{43}. В монографию включен целый раздел{44}, посвященный современной государственному перевороту историографии. В других разделах автор также уделяет внимание проблемам, связанным с государственным переворотом, и доводит свое исследование до середины 60-х годов.

Нужно отметить, что, несмотря на очевидные заслуги советской исторической школы в изучении Франции, всем этим работам присуща методологическая ограниченность, вызванная господством марксизма в науке и классового подхода к истории. Поскольку труды Маркса и Энгельса являлись базовыми при изучении как революции 1848 года, так и переворота, то многие не вписывавшиеся в доктрину сложные исторические явления упрощались или просто игнорировались. И хотя с распадом Советского Союза идеологические клише и классовый подход к истории остались в прошлом, тем не менее, как ни странно, в отношении Луи-Наполеона остались в силе прежние стереотипы.

Автором ряда исследований по проблемам политической эволюции Второй республики является Р.Ф. Фармонов{45}. В его работах подняты интересные проблемы, в частности затрагиваются вопросы, связанные со становлением режима Второй республики. Однако государственный переворот 2 декабря 1851 г. и проблемы формирования бонапартизма как общественно-политического движения не являлись предметом специального изучения.

Таким образом, с момента осуществления государственного переворота 2 декабря 1851 года было опубликовано большое количество как популярных изданий, так и специальных исследований по различным аспектам данной темы. Однако в зарубежной историографии до сих пор не существует единого взгляда на причины и последствия переворота. Основной упор делался на создание все новых и новых жизнеописаний Луи-Наполеона, где исследователи брали во внимание прежде всего внешние аспекты переворота. Определилась и другая тенденция: написание глобальных исследований по истории Франции XIX века, в которых переворот не являлся предметом специального исследования. Неослабевающий интерес к истории Второй республики во французском истеблишменте и полемический накал вокруг переворота до сих пор мешают исследователям дать взвешенную оценку этому событию.

Интенсивный интеллектуальный поиск отечественными историками и общественными деятелями 1990-х годов образцов государственной политики в собственном прошлом сменился на рубеже веков вниманием к зарубежному опыту управления государством в условиях переходного периода. Выявление различных тенденций и подходов в историографии к этому далеко не однозначному событию позволяет не только более глубоко вникнуть в суть происшедшего во Франции в середине XIX века, но и лучше представить себе перспективы бонапартизма как средства выхода из постреволюционного кризиса.

В настоящее время тема государственного строительства в рамках бонапартизма, под руководством сильной авторитарной личности, оказалась в центре российской общественно-политической мысли. Был поднят вопрос о бонапартизме как средстве выхода из экономического и политического тупика, в котором сегодня оказалась Россия{46}. Это вопрос не только теоретического, но и практического значения. Недаром с избранием В. В. Путина Президентом России в средствах массовой информации время от времени стали проводиться параллели между политикой Луи-Наполеона и курсом нынешнего правительства{47}. Появилось мнение, что бонапартизм чуть ли не панацея от всех бед. В пример приводятся режимы Пиночета в Чили и Франко в Испании. Якобы только установление диктатуры на «переходный период» позволило этим странам стабилизировать общество{48}. Издержки — политические репрессии и подавление демократических свобод — обычно в расчет не принимаются. Как уже отмечалось, режим Луи-Наполеона стоит в первом ряду подобных диктатур. А по мнению видного российского политолога А. Н. Медушевского{49}, утвердившись впервые во Франции, бонапартистский режим Луи-Наполеона стал предтечей последующих авторитарных и тоталитарных режимов, основанных на использовании народной легитимности и массовой поддержки. В данном контексте изучение политической эволюции Второй республики в сторону авторитаризма позволяет выявить механизмы трансформации демократии в авторитаризм. Таким образом, исследование государственного переворота 2 декабря 1851 года и политической деятельности его автора — Луи-Наполеона Бонапарта — до сих пор не потеряло своей научной значимости.

* * *

Итак, в 1808 году в семье младшего брата Наполеона I Луи-Бонапарта и Гортензии де Богарне, дочери Жозефины от первого брака, родился третий по счету ребенок — Луи-Наполеон. После разгрома Наполеона I под Ватерлоо Гортензия, брак которой к тому времени с Луи-Бонапартом фактически распался, оказалась в изгнании в Швейцарии. Первым воспитателем Луи-Наполеона стал Филипп Лё Ба — сын одного из ближайших к Робеспьеру революционеров. Общение с Лё Ба не прошло для мальчика даром: уже будучи молодым человеком, он неоднократно повторял, что мечтает стать главой французской демократии.

В свою очередь, сама Гортензия всячески внушала сыну мысль о том, что ему предназначена корона Франции и он станет новым императором. Неудивительно, что, еще будучи ребенком, принц с уверенностью говорил о своей звезде, ведущей его к славе. В результате усилий матери Луи-Наполеон не только поверил в свое великое будущее, но и получил прекрасное образование и говорил на нескольких европейских языках. Даниэль Штерн, автор «Истории революции 1848 года», писала, что «в его пренебрежительной расточительности выказывался не просто богатый человек, а принц крови. Хотя он обыкновенно был сдержан, у него иногда прорывался повелительный тон, выдававший его. Тацит, Лукан, Макиавелли, история Кромвеля были его любимыми книгами. Наконец, тот, кто внимательно присмотрелся бы к нему в это время, открыл бы в нем под бледностью почти неподвижного лица, под небрежностью речи, под невероятной для столь юного человека флегматичностью горячее пламя сосредоточенного честолюбия».

В самой Франции после падения Наполеона бонапартисты не оставляли надежд на восстановление империи. Очень часто речь шла лишь о мелких группках, состоящих из старых солдат, офицеров, прозябающих на нищенскую пенсию, и крестьян. Однако предпринятые ими попытки изначально были обречены на неудачу, поскольку реального претендента на трон в тот момент во Франции не было: Наполеон в ссылке, его сын под надежным присмотром дедушки Франца. Но все это не мешало сторонникам империи составлять заговоры против режима. Так, в Страсбурге резервисты с местными либералами подбивали гарнизон крепости провозгласить Наполеона II императором. Подобные волнения происходили в Ионне, Эсне, Севере и в Па-де-Кале. В этих условиях правительство решило найти поддержку в массе нотаблей, за которыми одними закреплялось право участвовать в политической жизни страны. Благодаря установленному высокому избирательному цензу остальное население было отстранено от политической жизни. В стране наступила обманчивая тишина; поскольку недовольство не могло проявиться открыто, легально, то оно вызревало внутри страны, и правительство могло об этом только догадываться.

В результате Июльской революции 1830 года на французский престол неожиданно взошел Луи-Филипп, герцог Орлеанский, представитель младшей ветви королевской династии. Орлеанисты с большим беспокойством наблюдали за активностью бонапартистов в Париже во время революции, но, на их счастье, несмотря на массовый народный характер, бонапартистские манифестации были плохо организованы, и у сторонников восстановления империи не было общего плана действий. Очевидец этих событий вспоминал, что «если бы обстоятельства позволили народному движению осуществить свои устремления, то в этот же вечер во Франции была бы установлена Империя, что не понравилось бы друзьям свободы — либералам»{50}.

Единственным из всего клана Бонапартов, кто действительно с воодушевлением отреагировал на Июльскую революцию, был Луи-Наполеон. Но правительство Луи-Филиппа подтвердило закон от 12 января 1816 года, запрещавший под страхом смертной казни пребывание членов императорской семьи во Франции. Разочарование было жестоким, так как стало совершенно ясно, что смена династии на троне ничего не изменила в положении Бонапартов. Ссылка продолжилась, и в ноябре он с матерью отправляется в Италию, где как раз в момент переизбрания нового папы в Риме вспыхнуло восстание, подготовленное тайными обществами. В момент восстания Луи-Наполеон уже находился в Риме и, вероятно, принял непосредственное участие в его подготовке. Восстание было жестоко подавлено, а сам Луи-Наполеон, спасаясь от репрессий, направляется во Флоренцию, где встречается со своим братом Наполеоном-Луи.

Известно, что так же, как и его старший брат, Луи-Наполеон вступил в тайное общество карбонариев и принес соответствующую присягу. Поражение в Риме не обескуражило заговорщиков в остальной Италии, и в январе 1831 года восстание, в котором два брата активно участвовали, разлилось по всей стране. Восставшим была необходима поддержка Франции, но, опасаясь негативной реакции Европы, Луи-Филипп в поддержке отказал. В то же время ситуация в Италии начала беспокоить Австрию, и в дело вмешался Меттерних, который сумел взять ситуацию под контроль. Очень ловко он указал лидерам восставших на то, что присутствие принцев может быть расценено как бонапартистский заговор, что приведет к вмешательству Европы в итальянские дела. В результате все еще рассчитывавшие на помощь Франции повстанцы попросили принцев удалиться. Покинуть Италию оказалось нелегким делом, так как австрийские войска были повсюду и началась настоящая охота за инсургентами. Принцы были вынуждены спасаться. 12 марта они прибыли в местечко Форли, где через пять дней от краснухи скончался старший брат, Наполеон-Луи. Это был настоящий удар для всего семейства. Сам Луи-Наполеон также серьезно заболел, и только помощь матери, которая его вытащила буквально с того света, позволила ему выздороветь и избежать преследований. Болезнь младшего сына и смерть старшего подточили силы Гортензии, и она вынуждена была обратиться к Луи-Филиппу с просьбой разрешить проезд через территорию Франции в Англию.

Переговоры вел Казимир Перье, он передал ответ короля принцу: либо тот отказывается от своего имени и, следовательно, от притязаний на престол и остается во Франции, либо он должен немедленно покинуть страну. Естественно, Луи-Наполеон категорически не согласился с подобным оскорбительным предложением. Вместе.со своей матерью он направляется в Англию. Перед своим отъездом из Парижа принц становится свидетелем бонапартистской манифестации у Вандомской колонны. Нужно отметить, что эти события происходили 5 мая в день рождения императора, и площадь вокруг колонны оглашалась неистовыми криками толпы: «Да здравствует Наполеон!» Лишь применив брандспойты, правительству удалось разогнать манифестантов. Это событие, которое Луи-Наполеон наблюдал из окна гостиницы, в которой он остановился вместе с матерью, придало ему уверенности в своих силах и показало, что бонапартисты во Франции готовы к решительным действиям.

Обосновавшись в Лондоне, Гортензия ведет активную светскую жизнь. Посредством знакомств, завязанных в высшем свете, ей удается получить паспорта на сына и себя для проезда через Францию в Швейцарию. Тем временем ее сын также заводит новые знакомства, но среди представителей оппозиции и ряда респектабельных людей было немало подозрительных личностей, которые не давали принцу прохода, пытаясь вовлечь его в заговор против Орлеанов. По их мнению, не хватало лишь присутствия Луи-Наполеона во Франции, чтобы июльский режим рухнул и принц взошел на престол, окруженный верными соратниками.

7 августа 1831 года принц с матерью покидают Англию; в этот раз им запрещено останавливаться в Париже. Путь их пролегал по местам, которые ассоциировались с наполеоновской эпохой: Булонь, Мортфонтэн, Сан-Дени, Ля Мальмэзон и заканчивалось церковью Руэля, так что в Араненберг — свое фамильное поместье в Швейцарии — они прибыли только в конце августа. Это путешествие происходило в глубокой тайне, и когда о нем узнали, в Палате депутатов разразился скандал. Некоторые даже подозревали Гортензию в подготовке свержения правительства Луи-Филиппа, поскольку после ее прибытия в Араненберг в октябре месяце во Франции был раскрыт военный заговор. И действительно, при финансовой поддержке королевы Гортензии в Страсбурге был подготовлен заговор в пользу Наполеона II, который, по мнению Ф. Блюха, представлял серьезную угрозу для режима{51}, и лишь благодаря бдительности полиции его удалось предотвратить. Правительство предпочло замять дело, поскольку раскрытие масштаба заговора могло бы серьезно повредить имиджу режима. Чтобы предотвратить возможные бонапартистские выступления, кабинет Перье 10 апреля 1832 года вотирует закон, подтверждающий изгнание Бонапартов из Франции. И если сразу после Июльской революции Бонапарты верили в возможность возврата на родину, то теперь все их иллюзии развеялись. Они должны были осваиваться на чужбине и искать другой способ, чтобы возвратиться во Францию.

Период между 1832-м и 1836-м годом Луи-Наполеон проводит в Араненберге. Только один раз он покинул дом своей матери — в конце 1832 года он посещает Англию. 22 июля умирает герцог Рейштадтский, то есть Наполеон II, и перед семьей Бонапартов встал вопрос о престолонаследнике. По закону от 28 флореаля XII года (18 мая 1804 г.) в случае смерти императора на престол должны были взойти либо Жозеф, либо Луи-Бонапарт — отец Луи-Наполеона. Если никто из них не окажется в состоянии возглавить страну, то уже Сенат должен был выбрать наследника. После смерти Наполеона II закон оставался в силе, но ни Жозеф, ни Луи-Бонапарт не высказывали никакого желания взвалить на себя этот тяжкий груз. Чтобы решить проблему официального претендента, Жозеф созывает на совещание в Лондон своих братьев. Луи-Наполеон, не вняв предостережениям своего отца, отправляется на встречу с родственниками.

Встреча была разочаровывающей — такого враждебного отношения принц не ожидал. Он с горечью писал матери, что семья Бонапартов, больше всего желая покоя и боясь скомпрометировать себя перед лицом Европы, не может претендовать на власть во Франции. Уже вернувшись в Араненберг, Луи-Наполеон узнает о новой затее своего дяди: Жозеф с Люсьеном и в согласии с Луи опубликовали проект конституции, где аннулировался сенатус-консульт от 28 флореаля XII года и предлагалось вынести на плебисцит три имени — Луи-Филиппа, Генриха V и Жозефа Бонапарта. Целью этой махинации было желание исключить принца из списка кандидатов по той простой причине, что кандидатура Жозефа не выдерживала ни малейшей критики. Он устал от приключений и хотел только одного — покоя. Да и все семейство Бонапартов тоже хотело только спокойствия, поэтому велико было их желание избавиться от беспокойного Луи-Наполеона, который мог испортить им спокойное существование. Ответ последовал незамедлительно. В июле 1833 года молодой принц публикует «Политические и военные размышления о Швейцарии», где он излагает свой взгляд на проблему престолонаследия, естественно, противный тому, что предлагал его дядя. Принц считал, что только потомки великого Бонапарта достойны править Францией, поскольку это право было дано им народом, проголосовавшим за пожизненный консулат и провозглашение империи. Идеалом принца была республика с императором во главе, и именно этот проект политического устройства он отстаивал в опубликованной в 1832 году брошюре «Рассуждения о политике». Говоря о предпочтении народа, он писал: «Это Наполеон И и Республика. Сын великого человека является единственным воплощением высшей славы, в то время как Республика — воплощением высшей свободы»{52}.

Враждебное отношение Бонапартов и отказ Луи-Филиппа в просьбе вернуться на родину во Францию произвели на принца сильное впечатление. В этот же период своей жизни в письме, направленном Вейяру, Луи-Наполеон раскрывает свои взгляды, дает критическую оценку своей деятельности и свое видение настоящего: «Что касается моей позиции, поверьте, я ее прекрасно понимаю, хоть она и очень сложная. Я знаю, что я многое должен моему имени и ничего мне самому; аристократ по рождению, демократ по природе и по убеждению… Наконец, вызывая опасения по причине моего имени либералов и абсолютистов, я не имею политических друзей, за исключением тех… для которых я должен стать своего рода удобным случаем. Поэтому я знаю все трудности, с которыми мне придется столкнуться в моих первых начинаниях, в которых я буду следовать только велению сердца, рассудка, сознания… для того чтобы следовать всегда только прямо, с какими бы трудностями мне ни пришлось столкнуться на пути, стараясь таким образом возвыситься достаточно высоко, чтобы один из лучей, исходящих с острова Святой Елены, мог меня озарить»{53}. Он осознает, что в данный момент за ним пойдут только такие же, как он, не признанные респектабельным обществом, исключенные из политической жизни, горящие желанием вернуть или сделать себе имя.

Таким образом, Луи-Наполеон обладал лишь знаменитой фамилией, а нужно было, чтобы он еще стал известен, чтобы за именем стояло что-то конкретное. Поражает, с какой последовательностью и целеустремленностью придерживается Луи-Наполеон своих взглядов. В письме к Вейяру, уже после провала переворота в Булони, он писал: «Нужно меня знать, чтобы судить… Это не личные амбиции, которые заставляли меня два раза рисковать больше чем жизнью — моей репутацией… это мои возвышенные и мистические убеждения, которые влекут меня по жизни»{54}. Эта убежденность напоминает фанатическую веру Наполеона I в свою судьбу и счастливую звезду. Таким образом, вера в свою судьбу и предназначение становится главным качеством Луи-Наполеона, характеризующим его как личность.

Во все языки мира вошла французская поговорка «Cherchez la femme», что в переводе дословно означает «Ищите женщину». В случае с Луи-Наполеоном такой женщиной стала его мать — Гортензия де Богарне. Она внушила сыну веру в великое предназначение, воспитала его как наследного принца, она же свела его с Персиньи, который проездом в Германию остановился в замке Араненберг. Личность Персиньи со временем породила не меньше загадок, чем фигура самого принца. Уже после провала страсбургского заговора Персиньи обвинили на суде в присвоении себе чужого титула и имени. Достоверно удалось установить, что его настоящее имя Жан-Жильбер-Виктор Фиален. Впоследствии, уже во времена Второй империи, Персиньи получил на законных основаниях титул герцога. Он родился в Сен-Жермен Лепинас (департамент Луары) 11 января 1808 года в семье крестьян. Собственно говоря, его имя происходит от названия сельской общины «Персиньи», в которой он родился и вырос. С детства его отличали неугомонный нрав и жажда приключений. Попав в армию простым солдатом, он вскоре понял, что времена изменились и блестящей карьеры, возможной во время наполеоновских войн, ему не сделать. Персиньи увольняется из армии и становится журналистом. Известность ему принесла статья для ежемесячного обозрения «Локсидан франсэ», в которой он рассуждал о необходимости реставрации империи. Идея восстановления империи приобрела под его пером почти что религиозный характер. Он ждал империю, как христиане мессию: «Настало время, — писал Персиньи, — возвестить Европе это империалистическое евангелие, которое до сих пор не имело своих апостолов»{55}. Интересно, что идея восстановления империи пришлась по вкусу и парижскому бомонду. В светских салонах Персиньи чувствовал себя свободно и даже выхлопотал для себя должность в таможенном ведомстве.

Неизвестно почему и как, Персиньи направляется в Германию изучать коннозаводское дело. Так проездом через Эльзас и Лотарингию он оказался в доме Бонапартов. Гортензия сразу увидела в нем человека, увлеченного идеей реставрации династии Наполеонов во Франции, готового на решительные действия. Персиньи взволнованно рассказывал принцу и его матери, что «всюду воспоминание об императоре живо сохраняется в воображении народа, который связывает с именем Бонапарта идеи республики и империи, славы и патриотизма, тогда как имя Бурбонов означает для него все несчастия 1814 г., трактаты 1815г., господство попов и дворян, царство адвокатов и журналистов, хартию, навязанную или терпимую, одним словом, какой-то английский парламент, в котором он ничего не поймет»{56}. Более того, Персиньи открыто призывал к активным действиям, уверяя принца, что «армия дрогнет от радости при виде императорских орлов…» Встреча с Персиньи подтолкнула Луи-Наполеона к действию. «Кровь Наполеона возмущается в моих жилах, — писал Луи-Наполеон 27 августа 1835 года в частном письме, — до сих пор в моей жизни не было ничего замечательного, кроме моего рождения. Солнце славы озаряло мою колыбель. Увы! Вот и все… Вера в мой жребий — это моя единственная надежда; меч императора — моя единственная опора…»{57} И если вся семья Бонапартов хотела покоя, то он покончил с этой идиллией, заявив о себе не просто как о наследнике, а наследнике, который хотел бы воспользоваться своим наследством.

После революции 1830 года режим Июльской монархии улучшил финансирование армии, и возможность военного переворота в пользу династии Наполеонов становилась гипотетической. Начальники гарнизонов следили за дисциплиной с особым рвением после периода революционного брожения. В армии распространился дух пассивного подчинения, офицерский корпус превратился в часть хорошо отлаженной военной машины. Офицеры перестали интересоваться политикой и мало-помалу смирились с отводимой им режимом ролью послушных исполнителей. Но в начале 30-х годов подобное состояние духа еще не распространилось по всей армии, и принц решил действовать.

Выбор пал на приграничный город Страсбург, гарнизон которого неоднократно выказывал неповиновение и славился своими бонапартистскими убеждениями. Еще за год до попытки мятежа среди солдат и офицеров гарнизона Персиньи активно распространял книгу Луи-Наполеона «Учебник по артиллерии» — профессиональный труд, посвященный проблемам современного управления артиллерией. С этой книгой принц рассылал личное послание, и по откликам на свою книгу он, как оказалось, составил несколько ошибочное представление о состоянии духа и своей популярности в армии. Очевидно, что Луи-Наполеон рассчитывал на поддержку главным образом сержантского состава, и подготовляемый путч должен был быть исключительно военным. Среди высшего командного состава гарнизона он вошел в контакт с полковником Водри, который «никогда не сдерживал своих страстей и был более, чем кто-либо другой, доступен подкупу». Мадам Элеонора Бро, вдова Гордон-Арше, была прекрасна собою и опытна в обращении с мужчинами. Справедливости ради надо отметить, что и принц, и Персиньи были ее страстными поклонниками. В обвинительном акте Страсбургского процесса прямо говорилось о том, что мадам Гордон была душою заговора. Без ее помощи заговорщикам никогда бы не удалось привлечь на свою сторону полковника Водри. Искусная интриганка, готовая за деньги на все, мадам Гордон околдовала старого солдата, который поддался ее очарованию и превратился в послушную игрушку в руках заговорщиков.

Помимо Водри, заговорщики попытались заинтересовать смутными обещаниями генерала Вуароля, которому было направлено соответствующее послание. Вуароль не поддался на уговоры и отправил это послание министру вооруженных сил, сам он, в свою очередь, не поставил в известность префекта департамента Нижнего Рейна. Эта непоследовательность действий Вуароля говорит о его двойственной позиции, поскольку на местах о готовящемся путче так ничего и не узнали заранее, и, следовательно, не было предпринято никаких мер предосторожности.

На что рассчитывал Луи-Наполеон, входя утром 30 октября 1836 года в казармы артиллерийского полка, хорошо известно. Он думал, что достаточно было ему «показаться солдатам и напомнить им их обиды и прежнюю их славу, чтобы все они сбежались под императорское знамя». Одним словом, он хотел повторить триумфальное шествие своего дяди по Франции в 1814 году, когда тот сбежал с острова Эльбы. Воодушевить солдат и повести за собой принц собирался при помощи императорского орла — символа побед и славы Франции.

Для достижения большего эффекта и возбуждения всеобщего энтузиазма один из заговорщиков — де Керель — постоянно целовал орла, приговаривая: «Вот наше отечество!» Затем он призывал всех последовать своему примеру. Другие сообщники раздавали солдатам деньги и подбадривали их, обещая всяческих наград. Полковник Водри обратился к полку и заявил, что во Франции вспыхнула революция, Луи-Филипп свергнут с престола, а власть перешла к Наполеону II. Суть происходящего для солдат оставалась непонятной. Самые дисциплинированные стали кричать «Да здравствует король!», их перебивали те, кто кричал «Да здравствует Наполеон II!» Канонер Марко впоследствии вспоминал: «Я кричал с другими, но потом спросил одного товарища: какой император? Какой Наполеон? Один мне говорил, что это племянник императора, другой — что это его сын, а один из старых артиллеристов сказал, что это сам император…» Лейтенант Бокав на суде показал, что всех охватила какая-то странная психическая горячка. Все были ошеломлены и не понимали, кто перед ними и что он хочет. Наконец, сбитые с толку, солдаты подхватили «Да здравствует император!» и последовали за Луи-Наполеоном, который направился к генералу Вуаролю. Второй отряд, поменьше, последовал за де Персиньи арестовывать префекта.

В последний момент войска дрогнули и отказались подчиняться приказам того, кто назывался племянником великого императора. Дело приняло дурной оборот, и Луи-Наполеон с группой заговорщиков был арестован и препровожден в полицейский участок. Один только де Персиньи, при деятельном участии мадам Гордон, сумел спастись бегством. Она закрыла собой дверь, в которую ломились жандармы, и дала де Персиньи возможность уничтожить компрометирующие заговорщиков бумаги и выпрыгнуть из окна. Таким образом, плохо подготовленный, рассчитанный на силу воспоминаний об империи и популярность имени Наполеона I среди военных и горожан, мятеж в Страсбурге провалился.

Как следовало из показаний, данных принцем во время следствия, он решился на переворот исключительно из желания вновь увидеть родину, которую у него отняло вражеское нашествие. «В 1830 году я просил стать лишь простым гражданином; но меня выставили как претендента, и я повел себя как претендент»{58}, — гордо отвечал он на вопрос следователя. Луи-Наполеон категорически отверг обвинение в попытке установления военного управления, заявив, что в случае успеха предприятия первым делом созвал бы национальный конгресс, который бы установил правительство, основанное на народном доверии{59}.

Накануне страсбургского восстания принц, в частности, говорил полковнику Водри, что сейчас никакая из существующих партий не в силах свергнуть режим Июльской монархии и не в состоянии объединить всех французов, если бы одна из них достигла власти. «Эта слабость, как партий, так и государства, — подчеркивал принц, — проистекает из того, что они представляют интересы одного какого-то класса общества. Одни опираются на дворянство и духовенство, другие на буржуазную аристократию, третьи лишь на пролетариев»{60}. Из этого он заключает, что лишь символ Империи может собрать все партии, поскольку он представляет интересы всех. По мнению Луи-Наполеона, сила императора заключалась в том, что созданная им система позволила «…цивилизации развиваться без беспорядков и без эксцессов, дала толчок идеям, всеобщему развитию материальных интересов, утверждению прочной и пользующейся уважением власти; ее заслуга также в том, что она дисциплинировала массы согласно их умственным способностям и, наконец, объединила вокруг алтаря Родины французов всех партий, дав им славу и уважение»{61}. Далее Луи-Наполеон пояснял полковнику, что власть Наполеона I исходила из народной воли, поскольку четыре миллиона голосов признало и одобрило наследственную власть Бонапартов. А раз после установления Империи к народу ни разу не обращались, то принц, как потомок императора, решил, что является представителем народного избрания, остающегося в силе, так как «принцип не может быть аннулирован фактами, а. может быть уничтожен только другим принципом. И это не сто двадцать тысяч иностранцев в 1815 году, и не Палата 221-го в 1830 году, которая ничего не имеет общего с выбором народа в 1804 году»{62}.

Парадоксально, но попытка путча, закончившегося полным провалом, обернулась победой: после неудавшегося мятежа имя Луи-Наполеона стало известно широкой публике, а также приобрело определенную популярность. И хотя сам зачинщик — Луи-Наполеон — был выслан в Америку, с этого момента семья Бонапартов не могла жить в свое удовольствие в удалении от политики. Дядя Луи-Наполеона Жозеф об. этом прямо заявил: «Эта безумная попытка могла нас всех скомпрометировать, поскольку ее уже связывают с бонапартизмом. Мы категорически отрицаем эту связь»{63}. В действительности уже было слишком поздно, поскольку бонапартизм, который в данный момент можно было определить как признание законности притязаний Луи-Наполеона на власть, был рожден вместе со страсбургским делом.

Ожидая отправки в Соединенные Штаты, Луи-Наполеон напишет письмо Вейяру, где с горечью отвергает выдвинутые против него оскорбительные обвинения в трусости и низости. Он также отрицает, «что с меня потребовали клятвы больше не возвращаться во Францию». Именно в этом — в нарушении клятвы, которой он не давал, его будут упрекать впоследствии политические противники. В свою очередь, Гортензия де Богарне, оставшаяся в Европе, всячески защищала Луи-Наполеона как от нападок со стороны семьи, так и от клеветнической кампании в прессе, развязанной правительством Луи-Филиппа.