Дело   Никона

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Дело   Никона

"Священство более есть царствам"

Никон

В один из самых драматических моментов «Смут­ного времени», быть может именно в те дни, когда первый патриарх Иов ехал в ссылку в крестьянской телеге, в нижегородских пределах, в семье крестьяни­на по имени Мина родился сын, нареченный Ники­той. Мог ли кто-нибудь из бедных соседей, собрав­шихся на его крестины, подумать о том, что он стоит у начала земного пути будущего главы россий­ской церкви, самого могущественного из ее патри­архов!

На всей деятельности Никона лежит глубокий от­печаток его незаурядной личности, сложившейся во­преки самым неблагоприятным, подчас драматиче­ским обстоятельствам. В детстве он не раз убегал из дома, где хозяйничала жестокая мачеха. Повзро­слев, он твердо решил посвятить себя служению бо­гу. Свою духовную карьеру будущий патриарх начал рядовым приходским священником. Со временем семья переехала в Москву. Вскоре, потрясенные смертью детей, супруги расстаются, приняв решение вступить на путь монашества. Никита отправляется на далекий беломорский Север. Этот край издавна манил смятенных людей глубоким предвечным по­коем, очевидной близостью основ мироздания — твер­ди, небес, бескрайней морской равнины. Природа Со-ловков, знаменитой цитадели северного монашества, отличалась тихой, как бы прозрачной красотой. Чут­кие души отшельников находили в ней нечто созвуч­ное Евангелию.

Среди соловецких «старцев» того времени особой известностью пользовался Елеазар. Как и знамени­тый подвижник Нил Сорский, он был приверженцем «скитского жития».

Свой скит Елеазар основал на Анзере — одном из шести крупных островов Соловецкого архипелага. Благожелательное отношение большого монастыря к скиту на Анзере зиждилось на дружбе Елеазара с тогдашними руководителями обители — игуменом Иринархом (1613—1626) и келарем Александром Булатниковым. В 1628 г., вероятно, по рекомендации Александра, ставшего к тому времени келарем Трои-це-Сергиева монастыря, советником самого царя Ми­хаила Романова (1613—1645) и патриарха Филарета (1619—1633), Елеазар был вызван в Москву. Как че­ловеку, известному отменной «святостью», ему была поручена весьма ответственная миссия: «умилости­вить» своими молитвами господа бога, упросить его ниспослать 33-летнему царю Михаилу долгожданно­го наследника престола. Уже само имя аскета — Еле­азар, в переводе с древнееврейского — «божья по­мощь», сулило надежду. Усердно помолившись, Еле­азар предсказал царской чете скорое рождение сына. Обещание «старца» удивительным образом сбылось: 10 марта 1629 г. у царицы Евдокии Лукьяновны Стрешневой родился сын. Царевича нарекли в честь «Алексея, божьего человека», память которого по церковному календарю отмечалась  17 марта.

После столь удачного «вмешательства» в жизнь царской семьи Елеазар мог рассчитывать на самые высокие посты в церковной иерархии. Однако он предпочел вернуться в свой уединенный скит на Ан­зере, который, согласно царскому указу, получил полную независимость от большого монастыря. Там, окруженный славой «чудотворца», Елеазар продол­жал свои монашеские труды.

Вот к этому-то «светилу» тогдашнего монашеско­го мира и явился в 1635 г. никому неведомый поп Никита Минов, бежавший от жестокого к нему мира.

По примеру Сергия Радонежского Елеазар имел под началом «апостольское» количество учеников — двенадцать. Одним из них и стал Никита, принявший после пострига монашеское имя Никона. Перемена имен знаменательна. Она показывает, что Елеазар хорошо понимал сильную, волевую натуру своего постриженника: Никита по-гречески — «победитель», Никон — «побеждающий».

На Анзере Никон прожил около трех лет. За это время он успел вместе со своим наставником побы­вать в Москве. «Старец» хлопотал о постройке в ски­ту каменной церкви. Правительством царя Михаила были отпущены средства, командирован опытный строитель. Однако «старцы» Спасо-Преображенско-го монастыря сменили свое былое благоволение к Елеазару на самую ярую неприязнь. Их раздражали успехи независимого Елеазара, беспокоила популяр­ность его скита, который в перспективе мог вырасти в серьезного соперника, конкурента в борьбе за де­нежные и земельные пожалования. Соловецкие ино­ки всячески препятствовали возведению на Анзере каменного собора, притесняли самого Елеазара. В конце концов он был брошен в монастырскую тем­ницу.

Все эти события заставили Никона задуматься о будущем. Он давно уже тяготился зависимостью от проницательного и своенравного Елеазара. Не сули­ла ничего хорошего и развернувшаяся тяжба с могу­щественным Соловецким монастырем. Наконец — и это, видимо, было главным — Никон, подобно многим выдающимся деятелям древнерусского монашества, вопреки заветам смирения и послушания искал са­мостоятельности и власти хотя бы в небольшом кру­гу учеников. Его манила перспектива завести соб­ственное «дело»: стать во главе монашеской общины.

Опыт учителя, Елеазара, как, впрочем, и жизне­описания многих других «преподобных», убеждал Никона в том, что самый верный путь к достижению этой цели лежит через отшельничество, строгое уеди­нение, быстро приносящее славу «святого», а вместе с ней и почитание мирян, преклонение учеников.

Летом 1639 г. Никон покидает Анзер. Карбас, на котором он плыл, направлялся в устье Онеги. Оттуда Никон перебрался в уединенный монастырь, распо­ложенный в ста верстах к югу, на живописном бере­гу Кожозера. Единственная связь с миром — своен­равная, порожистая река Кожа, левый приток Оне­ги, была непригодна для судоходства. Лишь зимой, по льду, добирались в монастырь обозы со всякими припасами и товарами.

Иногда с обозом привозили и ссыльных: со вре­мен Бориса Годунова монастырь служил местом по­стрижения опальных бояр. В отрезанной от мира обители они чувствовали себя хозяевами; привыкнув к власти, стремились подчинить себе немногочислен­ную иноческую общину.

Две собственноручно переписанные богослужеб­ные книги, составлявшие все имущество Никона, он передал монастырю взамен вклада, который требо­вался от каждого новоприбывшего. Впрочем, Никон обосновался не в самом монастыре, а в его окрестно­стях. Он начал жизнь отшельника, ревностного по­следователя анзерского подвижника. Расчет Нико­на— если, конечно, мы правильно понимаем мотивы поступков столь противоречивой натуры — оказался верным. Спустя года два после прихода на Кожозеро он был избран игуменом лесного монастыря.

Новый игумен оказался хорошим хозяином. В го­ды его управления лесной обителью (1643—1646) ее владения расширились. Царь пожаловал монастырю весьма доходное право беспошлинной торговли солью. Монастырь, не имевший прежде даже ограды, бы­стро богатеет.

В 1646 г. Никон покинул Кожозеро и отправился в Москву хлопотать о новых льготах для своей оби­тели. Он добился приема у самого царя, 17-летнего Алексея Михайловича. Эта встреча имела неожидан­ные последствия. Царь повелел Никону остаться в Москве и вскоре определил его на очень высокую в иерархическом отношении должность игумена мос­ковского Новоспасского монастыря.

Основанный Иваном Калитой в московском Крем­ле Спасский монастырь во второй половине XV в. был выведен за черту города. Ему отвели новое ме­сто на левом берегу Москвы-реки, ниже устья Яузы, в районе, где располагались древние московские «бо­гомолья»: Симонов и — на другом берегу реки — Да­нилов монастыри. Между Новоспасским и Симоно­вым монастырями находились Крутицы — резиденция митрополитов Сарских и Подонских. После распада Золотой Орды бывшие сарайские (сарские) владыки, оставшись не у дел, выполняли роль «правой руки» московских митрополитов, а затем и патриархов.

Новоспасский монастырь пользовался особым расположением царя Алексея Михайловича: с давних пор он служил местом погребения потомков любим­ца великого князя Василия I боярина Федора Кош­ки. Одной из ветвей «Кошкина рода», как выража­лись составители родословных сборников, были и Романовы. Игумены Новоспасского монастыря носи­ли почетное звание архимандритов. Многие из них становились со временем епископами и даже митро­политами.

Чем объяснить необычайное расположение юного Романова к игумену глухого монастыря, мужицкому сыну Никону?

Несомненно, большую роль сыграли личные каче­ства царя и Никона. Воспитанный в духе «древнего благочестия», с детства окруженный горячо верую­щими людьми, Алексей был глубоко религиозен. Впо­следствии он готов был отдать чуть ли не полказны за какую-нибудь наспех сфабрикованную греками ре­ликвию — «чудотворную главу Иоанна Златоуста» или «животворящий крест». Для такого человека особое значение имело то обстоятельство, что оба они, царь и Никон, были духовными детьми одного отца — анзерского отшельника Елеазара [123] .

Что касается Никона, то он, пройдя тяжелую шко­лу жизни, закалившую его выдающуюся натуру, стал одним из тех ярких людей, которых, однажды увидев, трудно забыть. Годы лесного безмолвия научили его великому искусству молчания, накопили в душе за­пас духовной энергии. Вместе с тем он не был огра­ничен прямолинейной бескомпромиссностью фанати­ка. Опыт игуменства в сотрясаемом внутренними распрями Кожозерском монастыре выработал у Нико­на навыки обхождения с людьми.

И все же необычайное расположение юного царя к Никону объяснялось не только личными мотивами. Важно отметить, что Никон появился в Москве очень ко времени: то был момент, когда спрос на незауряд­ных людей из числа духовенства был очень велик. Еще в правление Михаила Романова (1613—1645) в высших церковных и правительственных кругах рас­пространилась мысль о необходимости основательной «чистки» рядов духовенства, введения «благочинно­го», единообразного богослужения во всех церквах.

Повышение авторитета церкви, сильно пошатнувшегося в первой половине XVII в., было необходимой частью работы по укреплению феодальной государ­ственности в целом. Оно имело большое значение и для упрочения позиций новой династии.

В 1636 г. девять нижегородских священников об­ратились к тогдашнему патриарху Иоасафу (1634— 1640) с челобитной, в которой указывали на многочис­ленные беспорядки в жизни приходского духовенства и требовали строгих мер воздействия. О том же писа­ли «наверх» и другие ревнители церковных уставов. Из этих жалоб складывается весьма мрачная картина. Вместо того, чтобы заботиться о душах своих прихо­жан, священники проводили время в пьянстве и рас­путстве. Они не только не произносили проповедей, но даже саму церковную службу стремились сокра­тить путем введения «многогласия» — одновременно­го чтения и пения различных молитв и текстов. Как белое, так и черное духовенство отличалось безгра­ничным корыстолюбием. В обителях иноки пировали с местной знатью. Руководящие посты в монастырях приобретались взяткой боярину или архиерею. Меж­ду тем народ терял уважение к духовному званию, не желал ходить в церковь и соблюдать посты, пре­давался языческим, «дьявольским» игрищам, приуро­чивая их к церковным праздникам.

Патриарх в ответ на жалобы направил поповским старостам и светским чиновникам духовного ведом­ства своего рода циркуляр — «память». Он требовал решительно  бороться  с  церковными  беспорядками[124].

Понимая, что одними строгостями попов не вразу­мить, церковное руководство озаботилось подбором наиболее достойных кандидатур на должности «про­топопов» — блюстителей порядка в церковных окру­гах. Протопопы должны были личным примером учить подчиненных им приходских священников до­бродетели и благочинию.

Среди церковных деятелей, обеспокоенных паде­нием авторитета духовенства, особой активностью отличался протопоп Благовещенского собора в мос­ковском Кремле, духовник и наставник юного царя Алексея Стефан Вонифатьев. Красноречивый пропо­ведник, Стефан пользовался огромным авторитетом при дворе. Он играл здесь примерно ту же роль, что и Сильвестр при дворе юного Ивана IV.

Вонифатьев собрал вокруг себя наиболее горячих поборников церковного благочиния из разных горо­дов России. Это сообщество единомышленников из­вестно в литературе под названием «кружок ревни­телей благочестия». Присмотримся поближе к этим людям: все они отмечены судьбой.

В 1649 г. из Нижнего Новгорода Стефан Вони­фатьев вызвал известного проповедника 58-летнего Ивана Неронова. Он получил высокий пост протопо­па Казанского собора — одного из главных храмов Москвы. Собор был построен князем Д. М. Пожар­ским на Красной площади в память об освобождении России от чужеземцев. Проповеди Ивана Неро­нова в Казанском соборе собирали множество слу­шателей. Посещал их и сам царь со своим семей­ством и боярами. Не довольствуясь поучениями, Неронов распорядился расписать храм снаружи нра­воучительными сентенциями, цитатами из «святых отцов».

Двумя годами ранее, в 1647 г., к Вонифатьеву явился 27-летний сельский священник из нижегород­ских краев Аввакум Петров. Он горел желанием по­служить на благо церкви. Царский духовник ласково обошелся с Аввакумом, одарил его иконой и книгой и отправил в родные края. Несколько лет спустя он выхлопотал для него место протопопа в городе Юрь-евце Поволжском, на границе костромских и ниже­городских земель. Однако строгий, нетерпимый свя­щенник восстановил против себя прихожан. В мае 1652 г. Аввакум вынужден был покинуть Юрьевец и вновь искать помощи у Стефана Вонифатьева[125].

Пострадали и были изгнаны своей паствой и дру­гие «ревнители благочестия» — костромской протопоп Даниил, романово-борисоглебский поп Лазарь, му­ромский поп Логгин.

В то время как простоватые провинциальные «ба­тюшки» рьяно обличали пороки и слабости своих прихожан, получая в ответ лишь брань и побои, в Москве, при дворе, на церковные дела смотрели го­раздо шире. Правительство Алексея Михайловича склонялось к мысли о необходимости пересмотра всех церковных обрядов и приведения их в соответствие с греческой богослужебной практикой. Это было вызва­но   прежде   всего   стремлением   упорядочить   обрядовую практику русской церкви в условиях роста ре­лигиозного вольномыслия и падения авторитета ду­ховенства.

Вместе с тем сближение с греческой церковью должно было поднять престиж Российского государ­ства на православном Востоке. К середине XVII в. горизонты московской дипломатии сильно расширя­ются. Перед ней начинает вырисовываться идея, по­лучившая полное развитие в XVIII—XIX веках: ис­пользование христианского населения Османской им­перии в качестве политического союзника. Как это не раз бывало в истории, пылкие религиозные призывы скрывали трезвый политический расчет.

Связь российской церкви с константинопольским патриархатом сохранялась и после установления ав­токефалии в 1448 г. Греческие иерархи со смешан­ным чувством смотрели на русское «православное царство»: они ждали от него материальной и духов­ной поддержки и в то же время не могли избавиться от привычного, укоренившегося пренебрежения к «се­верным варварам». Впрочем, константинопольский патриарх признал в свое время акт венчания Ива­на IV на царство и тем оказал ему немалую услугу.

Во второй четверти XVII в. представители высше­го греческого духовенства постоянно посещают Мос­кву, привозя с собой всякого рода церковные «святы­ни», которые пользовались большим спросом в Рос­сии, а также политические новости и секреты, интере­совавшие Посольский приказ.

Приезжавшие в Москву греки настойчиво указы­вали русским на многочисленные и часто весьма су­щественные различия в русском и греческом богослу­жении и церковных обрядах. Однако московские книжники с несокрушимым высокомерием отвечали: «Всех греческих старых переводов добрых правила у нас есть; а новых переводов греческого языка и вся­ких книг не приемлем»[126].

Разночтения в русских и греческих церковных книгах приводили порой к настоящим скандалам. Так, в период патриаршества Филарета из России было послано в афонские славянские монастыри большое количество богослужебных книг московской печати. Однако афонские иноки, главным образом греки по происхождению, изучив эти книги, объявили их еретическими. Особое раздражение вызвала у греков московская традиция «двоеперстного» крестно­го знамения.

По решению афонских «соборных старцев» мос­ковские книги были публично сожжены как еретиче­ские. Тем, кто признал их за истинные, пригрозили костром.

Узнав об этой акции греков, российские иерархи были возмущены. Несколько лет спустя известный московский книжник Арсений Суханов во время пре­ний с греками о вере, упрекая их за этот случай, го­ворил, что их собственные книги печатаются «у лати­нян», в Венеции, и потому полны «латинских ере­сей»[127]. Грекам следовало бы сжечь как еретические отнюдь не русские, а свои собственные богослужеб­ные книги, восклицал Суханов.

Мнение Суханова разделяло большинство тог­дашнего русского духовенства. Оно имело глубокие исторические корни. Уже во второй половине XV в. в русской церкви утвердилась мысль о том, что по­сле Флорентийской унии и падения Константинополя истинное, чистое христианство сохранилось лишь на Руси. Все новое, что шло от греков, казалось подо­зрительным, ложным. Это мнение господствовало и в XVI столетии. Оно по-своему отражало тогдашнее внутри- и внешнеполитическое положение России. Напряженная борьба за ликвидацию пережитков феодальной раздробленности в экономике и полити­ческой системе России не позволяла даже таким увлекавшимся и далеко не консервативным людям, как Иван Грозный, посягнуть на привычные идеоло­гические представления. Круто расправляясь с не­угодными церковными иерархами, он при этом нико­гда не покушался на традиционную православную доктрину. Царь беспощадно преследовал еретиков, пресекал попытки католической пропаганды в России.

Понимая всю опасность неосторожных вторжений в область веры, царь в то же время почитал полез­ным для государства всеми средствами, в том числе и личным примером, укреплять религиозность своих подданных. Возбуждение фанатизма, распростране­ние идеи о религиозной исключительности, богоиз­бранности России он считал одним из необходимых условий успешного    решения    военных задач в Поволжье и Прибалтике. Той же линии придерживались и преемники Ивана Грозного — царь Федор Иванович и Борис Годунов.

В первой половине XVII столетия пошатнулись многие устоявшиеся представления о внутреннем устройстве России и ее месте среди других государств. Потребности экономического развития страны, под­держания ее военного потенциала на европейском уровне настоятельно требовали приоткрыть дверь в Европу, шире взглянуть на мир, отказаться от тради­ций «закрытого общества». Осторожно, с оглядкой правительство молодого царя Алексея вступало на этот путь, который полвека спустя привел к петров­ским преобразованиям. Перемена в отношении к гре­ческому православию была своего рода пробным камнем новой политики.

Правительство понимало, что отказ от традиции не пройдет безболезненно. Нужен был человек, спо­собный твердой рукой повести дело церковной ре­формы. Одной из самых ярких фигур среди церков­ных иерархов был Новоспасский архимандрит Никон. Алексей Михайлович с семейством часто посещал его монастырь. Царь приказал Никону каждую пятницу являться во дворец для беседы.

Со своей стороны Никон стремился укрепить рас­положение царя. Он ищет дружбы с близкими ко двору московскими «ревнителями благочестия» — Стефаном Вонифатьевым, боярином Ф. М. Ртищевым и их окружением. Новоспасский архимандрит высту­пает активным сторонником обновления церковной жизни, о котором мечтали «ревнители благочестия». Заметив, что царь и его духовник уважительно отзы­ваются о константинопольском патриархе, Никон ста­новится ревностным грекофилом.

Усилия Никона не пропали даром. 19 марта 1649 г. он стал митрополитом Новгородским.

На берегах Волхова Никон энергично действовал в духе программы «ревнителей благочестия». Он по­требовал, чтобы священники произносили проповеди, запретил пресловутое «многогласие», добивался со­вершения обрядов в соответствии с греческими тра­дициями. На средства митрополии Никон устраивает богадельни, организует раздачу хлеба нищим и го­лодным.

Как и следовало ожидать, требовательность ново­го митрополита, его строгие меры по отношению к ленивому и распущенному новгородскому духовен­ству принесли ему немало врагов. Во время восста­ния 1650 г. новгородцы жестоко избили Никона, укрывшего на своем дворе царского воеводу и пу­блично проклинавшего зачинщиков мятежа. Однако в конечном счете эти происшествия пошли на пользу митрополиту, укрепили расположение к нему царя и бояр.

В то время как Никон сражался со строптивым новгородским духовенством и усмирял мятежный по­сад, в Москве готовились к проведению церковной реформы.

Еще в середине 40-х годов один из наиболее близ­ких ко двору лиц боярин Ф. М. Ртищев основал не­далеко от царского села Воробьева, на правом бере­гу Москвы-реки, Андреевский монастырь. Он населил его выходцами из украинских монастырей, преимуще­ственно — из Киево-Печерского. Киевское православ­ное духовенство еще в 30-е годы XVII в. провело у себя ту церковную реформу, то исправление богослу­жебных книг по греческому образцу, которое наме­ревались теперь провести и в Российском государ­стве. Андреевский монастырь призван был стать своего рода рассадником новых порядков, эталоном истинного, «сверенного» с греческим иноческого бла­гочестия.

Одновременно Ртищев на свои средства отправ­лял московских иноков и приходских священников для обучения в киевские монастыри.

По приглашению царя летом 1649 г. в Москву прибыли киевские монахи Арсений Сатановский и Епифаний Славинецкий. В 1650 г. к ним присоеди­нился Дамаскин Птицкий. Все трое знали греческий язык и должны были подготовить переводы современ­ных греческих церковных книг. Тем самым сильно двинулось вперед дело, которое медленно, робко на­чиналось еще при патриархе Филарете, высоко ценив­шем духовные уставы греков.

Тогда же решено было устроить в Москве грече­скую школу, где готовить собственных переводчиков, знатоков греческой книжности.

Под давлением царя и «ревнителей благочестия» престарелый патриарх Иосиф (1642—1652) вынуж­ден был приняться за такое сложное и хлопотное де­ло, как искоренение «многогласия». В 1651 г. повсе­местно было введено «единогласное» пение, издан но­вый Служебник, в предисловии к которому давалось обоснование переходу к обязательному «единогласно­му» пению. В борьбе с противниками «единогласия» патриарх Иосиф постоянно ссылался на авторитет восточных церквей. В 1652 г. царь приказал духовен­ству ввести в церковную службу поминание восточ­ных патриархов. Так постепенно подтачивались осно­вы традиционных представлений об исключительно­сти российского православия и «неполноценности» других православных церквей.

Смерть патриарха Иосифа заставила царя окон­чательно решить, кому из иерархов доверено будет проведение в жизнь церковной реформы. Некоторые из царских сановников предлагали избрать патри­архом Стефана Вонифатьева. Однако ноша была ему явно не по плечу. Понимая это, Вонифатьев наотрез отказался от каких-либо претензий на патриарший сан. 25 июля 1652 г. новгородский митрополит Никон был поставлен патриархом «всея Руси». Свершилось волею обстоятельств одно из немногих подлинных чудес в истории русской церкви: крестьянский сын воссел на вершине власти рука об руку с царем. Са­модержец выполнял все пожелания Никона, называл его своим «собинным другом».

Под непосредственной властью Никона оказалась обширная кафедральная патриаршья вотчина, в кото­рой насчитывалось тогда около 6500 крестьянских дворов[128]. Здесь патриарх был полновластным хозяи­ном: лишь дела, связанные с убийством и грабежом, ведались царскими дьяками.

В это время Никон был в расцвете сил. Он чув­ствовал призвание к делам великим и необычайным. Вот как характеризует его один из дореволюционных исследователей. «Никон был бесспорно замечательно умный и богато одаренный от природы человек: жи­вой, восприимчивый, сильно увлекающийся и энергич­ный, способный своими выдающимися качествами и всею своею личностью производить на других силь­ное впечатление. Он был учителен и умел хорошо го­ворить поучения и речи на различные случаи, он обладал обширной начитанностью и прекрасной па­мятью, что давало ему возможность в своих речах ссылаться на библейско-церковно-исторические при­меры, на свидетельства отцов и учителей церкви. По природе он был широкая натура, способная дей­ствовать не по шаблону, способная увлекаться новым, оригинальным, грандиозным»[129].

С первых же дней пребывания у власти Никон повел себя отнюдь не так, как ожидали многие из его прежних единомышленников. Провинциальные «ревнители благочестия» к осени 1652 г. уже почти все были изгнаны из своих уездов. Они собрались в Москве, надеясь на милости и поддержку со стороны нового патриарха. Однако их ожидало горькое разо­чарование. Вместо прежнего Никона — внимательно­го, даже предупредительного к авторитетным при дворе протопопам — явился как бы совсем другой человек. Он порвал все связи с былыми единомыш­ленниками, не велел даже пускать их к себе в при­емную — «крестовую палату» патриаршьего дворца. Разумеется, для Стефана Вонифатьева Никон сделал исключение: слишком велико было влияние духовни­ка на царя Алексея. К тому же Никон не считал кроткого, уступчивого Стефана своим соперником, был благодарен ему за отказ от претензий на патри­арший престол.

И все же не столько личная обида, сколько прин­ципиальные соображения превратили многих «ревни­телей благочестия» в непримиримых врагов нового патриарха. От Никона ожидали действенных мер, направленных на укрепление внутрицерковных поряд­ков, унификацию книг и обрядов. Однако патриарх приступил к исправлению русских церковных поряд­ков не по древнерусским, как ожидали «ревнители», а по греческим образцам. В феврале 1653 г. он при­казал во всех московских церквах запретить верую­щим «творить поклоны», стоя на коленях; допуска­лись лишь поясные поклоны. Крестное знамение от­ныне разрешалось только «троеперстное».

Этот указ взволновал и обеспокоил «ревнителей благочестия». В русском православии мелочам обряд­ности придавалось огромное значение. «Спасение ду­ши», по мнению тогдашних книжников, зависело главным образом от точного следования традиционным нормам церковного обихода. К тому же и в ре­шениях «Стоглавого» собора 1551 г. было вполне определенно сказано: «Если кто не знаменается дву­мя перстами, как Христос,— да будет проклят».

Протопоп Аввакум, один из наиболее видных «ревнителей благочестия», так описывал впечатление, произведенное на членов кружка патриаршьим ука­зом: «Мы же, собравшись вместе, задумались; ви­дим — словно зима наступает: сердце озябло и ноги задрожали. Неронов мне приказал церковь, а сам скрылся в Чудов монастырь и неделю в палатке мо­лился. И там ему от образа глас был во время мо­литвы: «Время пришло страдания!» Он мне, плача, об этом рассказал»[130].

Стремясь помешать Никону, «ревнители» подали царю челобитную, в которой доказывали незакон­ность нововведений. Тогда Никон дал ход обвине­ниям и жалобам на них прихожан. В ответ «ревните­ли» публично, в самых сильных выражениях приня­лись хулить патриарха и его указы. Разумеется, силы были неравны. Вскоре Иван Неронов был сослан под строгий надзор в Спасо-Каменный монастырь, нахо­дившийся в Вологодском уезде, на островке посреди Кубенского озера. Протопоп Логгин был лишен сана и отправлен под стражей в свои родные места — под Муром. Даниил Костромской также был расстрижен, а затем выслан в Астрахань.

Протопоп Аввакум, живший «на дворе» у Ивана Неронова, после его ареста развил бурную деятель­ность. Изгнанный из Казанского собора, он собирал своих приверженцев «в сушиле», проповедовал им, призывал не подчиняться указам Никона. Там он и был арестован вместе с толпой учеников 13 августа 1653 г. Аввакума заковали в цепи и, лишив пищи, бросили в подвалы московского Андроникова мона­стыря. В сентябре 1653 г. он был отправлен в ссылку в Тобольск, а оттуда в 1656 г. переведен в Восточную Сибирь.

Никон хотел лишить Аввакума священнического сана. Однако «богобоязненный» царь, лично знав­ший протопопа и в глубине души боявшийся его про­клятий, отменил это решение.

Заточенные, униженные, «ревнители благочестия» лишь укреплялись в своем «подвиге». Они впадали в религиозный экстаз, пророчествовали. Им являлись ангелы, слышались небесные голоса. Слухи об этих «чудесах» проникали из-за стен монастырей, разно­сились по Москве. Однако Никон, хорошо знавший происхождение такого рода «чудес», лишь посмеивал­ся: «Знаю я пустосвятов тех!»[131].

Убедившись в том, что одной лишь своей властью он не сумеет поставить дело реформы на прочное основание, Никон весной 1654 г. созвал в Москве об­щерусский церковный собор. Патриарх в присутствии царя, обращаясь к собору, перечислил многие неточ­ности и отступления от греческих церковных поряд­ков, имевшиеся в практике русской церкви. Собрав­шиеся иерархи утвердили предложенные Никоном изменения в богослужении. Впрочем, предусмотри­тельный патриарх не вынес на обсуждение собора наиболее «скользкие» вопросы, в первую очередь, о «троеперстии».

Даже те второстепенные изменения в обрядах, ко­торые утвердил собор, вызвали сильное волнение среди рядового духовенства и прихожан. Во главе недовольных стал коломенский епископ Павел — единственный из членов собора, отказавшийся утвер­дить предложенные Никоном новшества. Он был аре­стован, сослан в новгородский Спасо-Хутынский мо­настырь и там вскоре умер.

Летом 1654 г. Никон занялся исправлением икон. По его приказу были отобраны у населения иконы, отличавшиеся некоторым реализмом. Это «живство», популярное тогда среди московских иконников, Ни­кон объяснял пагубным влиянием «латинства». Он приказал выколоть глаза изображенным на таких иконах святым или же соскоблить и переписать за­ново лики. Случилось так, что в это время в Москве вспыхнула сильная эпидемия чумы. В народе пополз­ли слухи о том, что «моровая язва» — наказание за надругательство Никона над иконами. 2 августа 1654 г. произошло полное солнечное затмение, дав­шее новую пищу для толков. 25 августа 1654 г. мос­ковские посадские люди восстали против Никона и его нововведений. Положение правительства ослож­нялось тем, что сам царь в этот момент находился с войсками на театре русско-польской войны, а его семейство укрывалось от чумы в Макарьевом Калязинском монастыре. Однако в итоге власти сумели усмирить взбунтовавшийся посад.

Не довольствуясь поддержкой московского собора 1654 г., Никон обратился к константинопольскому патриарху Паисию, который одобрил его деятель­ность. В начале 1655 г. в Москву прибыл за «мило­стыней» другой восточный иерарх — антиохийский патриарх Макарий. Он всецело поддержал реформу Никона. В феврале 1655 г., опираясь на авторитет антиохийского патриарха, Никон вновь обрушился на иконы «фряжского письма». Он публично в Успен­ском соборе разбивал их о железные плиты пола, а обломки приказывал сжечь. Лишь после вмешатель­ства царя сожжение икон было заменено их захоро­нением: в народном сознании иконы воспринимались тогда как живые существа.

Тогда же Никон при полном одобрении Макария вновь потребовал перехода к «троеперстному» кре­стному знамению, угрожая ослушникам проклятием. В марте 1655 г. в Москве состоялся новый церковный собор, утвердивший русский перевод греческого цер­ковного Служебника и «троеперстие». В апреле — июне 1656 г. вновь заседал церковный собор, нало­живший проклятье и отлучение от церкви на всех, кто не признает    «троеперстия» и прочих новшеств.

Не зная греческого языка, Никон тем не менее во всеуслышание заявлял: «Хотя я русский и сын рус­ского, но вера моя и убеждения — греческие». Он пе­ренес в русскую церковь даже внешние отличия выс­шего греческого духовенства: покрой монашеского клобука и мантии.

Однако постепенно реформаторский пыл Никона угасал. Главным для него становилось его собствен­ное исключительное положение в государстве. Нико­на вдохновлял образ патриарха Филарета, обладав­шего не только церковной, но и высшей государственной властью.

В своих притязаниях на неограниченную власть Никон чувствовал за собой поддержку высшего ду­ховенства, которое было сильно раздражено мерами правительства, направленными на ограничение при­вилегий и доходов церкви. После «золотых времен» правления патриарха Филарета и его слабовольного сына царя Михаила особенно болезненно воспринимались решения земского собора 1649 г., внесенные в новый свод законов — Соборное уложение. Соглас­но уложению перешли в руки государства все город­ские «белые слободы» и дворы монастырей и епис­копских кафедр (всего около 3600 дворов); было ка­тегорически запрещено приобретение церковью новых земель; для суда над духовенством по гражданским делам создавался особый Монастырский приказ, пол­номочия которого постепенно расширялись.

Как и многие другие иерархи, Никон был недово­лен решениями собора 1649 г. Он считал, что его главная задача состоит в том, чтобы подчинить себе царя и бояр, остановить наступление государства на позиции церкви.

Стремительно и как бы беспричинно вознесясь из самых низов общества к вершине власти, Никон утра­тил чувство реальности. Он не хотел понять, что своей головокружительной карьерой он обязан не столько -своим личным качествам или «божьему промыслу», -сколько видам боярского правительства, нуждавшего­ся в нем как в энергичном реформаторе церковной жизни. Иллюзии пагубны. Со временем Никону при­шлось пережить жестокое разочарование и убедиться в своем заблуждении.

Свое стремление участвовать в государственных делах Никон обосновывал историческими примерами. Вполне естественно, что его внимание привлек образ митрополита Филиппа Колычева, не боявшегося спо­рить с самим Иваном Грозным. Весной 1652 г. Никон, тогда еще новгородский митрополит, отправился на Соловки и, к немалому огорчению тамошних мона­хов, увез «чудотворные мощи» Филиппа в Москву. Их встреча в столице и «положение» в Успенском соборе московского Кремля сопровождались много­часовыми молебнами и торжественными процессия­ми, в которых участвовал и сам царь.

Возникший в связи с этими событиями литератур­ный памятник — «Молебное послание государя царя Алексея Михайловича к мощам святого митрополита Филиппа» — содержит в себе отзвуки идеи о превос­ходстве духовной власти над светской. Та же мысль проведена Никоном и в предисловии к Служебнику 1655 г., в «Послании о Крестном монастыре» (1656 г.).

Обстоятельства довольно долго благоприятствова­ли развитию властолюбия Никона. В связи с войной царь Алексей Михайлович отсутствовал в Москве с мая 1654 г. по январь 1655 г., с марта по декабрь 1655 г., с мая 1656 г. по январь 1657 г. В эти перио­ды патриарх оказывался фактическим главой прави­тельства. Однако вернувшись в Москву воином-по­бедителем, возмужавший царь уже не хотел нахо­диться под постоянной опекой патриарха. Недоволь­ство царя разжигали многочисленные враги самого Никона и его реформ.

Летом 1658 г. стали заметны признаки скорой опалы на патриарха. Его перестали приглашать на торжественные царские обеды, бояре стали задевать его слуг, царь перестал бывать на патриаршьих бо­гослужениях. 10 июля 1658 г. произошел окончатель­ный разрыв. Алексей Михайлович прислал к Никону своего боярина князя Юрия Ромодановского, кото­рый передал патриарху, что ему впредь не следует именоваться титулом «великого государя». «У нас один великий государь — царь»,— заявил Никону Ромодановский [132].

В ответ на царскую опалу патриарх принял свои меры, как обычно, торопливые и неосмотрительные. Совершив молебен в Успенском соборе, он обратил­ся к толпе с краткой речью. «От сего времени я вам больше не патриарх, если же помыслю быть патриар­хом, то буду анафема (т. е. «буду проклят».— Н. Б.)». Вслед за этим Никон пешком ушел из Крем­ля на подворье своего любимого Воскресенского Но­воиерусалимского монастыря, находившееся на Иль­инской улице. Оттуда он в тот же день уехал в Воскресенский монастырь, основанный им на живо­писном берегу реки Истры, примерно на полпути между Москвой и Волоколамском.

Покидая кафедру, Никон рассчитывал, что царь и бояре будут просить его вернуться. Тогда он смо­жет, как и при избрании, диктовать свои условия. Однако времена были уже не те. Царь слал Никону дружелюбные письма, но обратно в Москву не при­глашал. Враги Никона при дворе требовали суда над ним. На его имущество и бумаги был наложен арест. Запрещено было посещать бывшего патриарха в его монастыре.

Никон понял, наконец, какую большую ошибку он совершил, покинув столицу, переоценив свое влияние на царя. Тон его писем к самодержцу меняется: из смиренно-христианского становится то капризно-тре­бовательным, то униженно-подобострастным. Опаль­ный патриарх лихорадочно ищет средств, чтобы вер­нуть себе расположение царя. В конце концов он ре­шается на крайнюю меру: вопреки своим прежним утверждениям Никон заявляет, что хотя он и поки­нул по своей воле Москву, но по-прежнему считает себя патриархом, имеет на себе «благодать» и может творить исцеления.

Этой декларацией Никон практически перекрыл правительству путь к избранию нового патриарха. Царь медлил, колебался, не зная, как поступить. В 1659 г. Никон приезжал в Москву, посетил царя и царицу, устроил обед для нищих и сам, следуя при­меру Христа, омывал им ноги. В беседах с народом Никон осуждал неудачную войну с Польшей. В кон­це концов он был выслан из столицы по распоряже­нию царя и уехал на богомолье в Крестный мона­стырь на Белом море.

Желая избавиться от Никона, правительство в феврале 1660 г. созвало церковный собор. Русские иерархи, а также случившиеся тогда в Москве три греческих епископа постановили лишить Никона пат-риаршьего сана. Однако ученый киевский монах Епифаний Славинецкий, живший в Москве и почи­тавшийся главным авторитетом в вопросах канони­ческого права, заявил, что низложение Никона таким составом собора противозаконно. «Тишайший» царь не решился нарушить заветы «отцов церкви», и дело надолго зашло в тупик.

Вернувшись с Севера, Никон вновь поселился в Воскресенском монастыре. Отсюда он в 1661 г. напи­сал царю гневное послание, в котором приоткрылись главные точки столкновения сторон. Поводом для письма послужил арест монастырских крестьян, за­хвативших по приказу патриарха ряд угодий, на ко­торые претендовал соседний помещик Роман Бобо-рыкин. Нарушив традиционный судебный иммунитет патриаршьих вотчин, царские приставы своими дей­ствиями вызвали у Никона взрыв бессильной ярости. «Откуда  ты  такое дерзновение  принял — сыскивать о нас и судить нас? — язвительно вопрошает Ни­кон.— Какие законы божии велят обладать нами, бо-жиими рабами? Не довольно ли тебе судить вправду людей царства мира сего?.. Всем архиерейским рука твоя обладает: страшно молвить, но терпеть невоз­можно, какие слухи сюда доходят, что по твоему указу владык посвящают, архимандритов, игумнов, попов ставят и в ставленных грамотах пишут равно-честна святому духу так: по благодати святого духа и по указу великого государя... К тому же повсюду, по святым митрополиям, епископиям, монастырям, безо всякого совета и благословения, насилием бе­решь нещадно вещи движимые и недвижимые...» В запале полемики патриарх поднимается до обличе­ний социального характера. Он пишет царю: «Ты всем проповедуешь поститься, а теперь и неведомо кто не постится ради скудости хлебной; во многих местах и до смерти постятся, потому что есть нечего. Нет никого, кто бы был помилован: нищие, слепые, хромые, вдовы, чернецы и черницы — все данями об­ложены тяжкими, везде плач и сокрушение, везде стенание и воздыхание, нет никакого веселящегося во дни сии» [133].

Осенью 1662 г. Никон написал «Возражения» на ответы греческого митрополита Паисия боярину Се­мену Стрешневу. В своих ответах заезжий иерарх осуждал Никона за властолюбие и требовал его низ­ложения. Именно здесь, в «Возражениях», Никон наиболее четко сформулировал свой главный тезис — «священство более есть царства» [134]. Эта идея, лежа­щая в основе теократических притязаний всех воин­ствующих церковников средневековой Руси, была высказана Никоном с предельной откровенностью: священство выше царства, так же как небо выше зем­ли; власть архиерея — солнце, царская власть — «меньшее светило», месяц, светящий отраженным светом; власть царская — капля дождя, тогда как власть архиерейская — дождевая туча.

В 1663 г. царь отправил доверенного человека, грека Мелетия, к восточным патриархам с вопроса­ми относительно наказания иерарха за различные проступки. Хотя имя Никона и не было названо в тексте вопросов, но патриархи прекрасно поняли, о ком идет речь. Желая угодить царю, они дали ответы, на основании которых можно было осудить Нико­на. Однако в это же время среди греческого духовен­ства наметилось и противоположное движение — в защиту московского патриарха. Царь Алексей Михай­лович по своему обыкновению колебался, просил во­сточных патриархов приехать в Россию для разбора дела Никона.

Пока шли переговоры с православным Востоком, в Москве дьяки усердно собирали всякого рода улики и обвинения против патриарха. Его уличали в бес­чинствах, жестокостях, незаконном присвоении иму­щества различных церквей и монастырей.

18 декабря 1664 г. Никон неожиданно явился в Москву, во время службы вошел в Успенский собор и занял патриаршье место. Находившееся в храме духовенство во главе с ростовским митрополитом Ионой подошло к нему за благословением как к гла­ве церкви.

Приезд Никона был вызван дошедшими до него слухами о том, что царь якобы более всего желает примириться с патриархом, но не может первым пой­ти на соглашение. Однако слухи и уверения москов­ских друзей Никона оказались ложными. По приказу Алексея Михайловича Никон был выдворен из Моск­вы и вновь помещен в Воскресенский монастырь.

Весной 1666 г. в Россию прибыли два патриар­ха — Макарий Антиохийский и Паисий Александрий­ский. Они ехали в Москву южным путем, через Астрахань и далее вверх по Волге. Повсюду соглас­но царскому указу им устраивали самую торжест­венную встречу. В ноябре 1666 г. в Москве началось соборное слушание обвинений против Никона. Глав­ное обвинение царь, обращаясь к восточным патриар­хам, сформулировал так: Никон «писал в грамоте к константинопольскому патриарху, будто все право­славное христианство (т. е. русская церковь.—Н. Б.) от восточной церкви отложилось к западному косте­лу». Сильное выражение, употребленное сгоряча все­гда не сдержанным на слова Никоном, было, таким образом, представлено как позиция, как сознательная хула на все российское православие. Никону напом­нили также и то, что он в некоторых письмах назы­вал себя «бывшим патриархом».

Собор постановил лишить Никона патриаршества.

12 декабря 1666 г. над ним был совершен соответ­ствующий обряд. Однако введенные им новые цер­ковные книги и обряды, распространение которых в 1658—1666 гг. в связи с опалой на Никона приоста­новилось, были торжественно утверждены собором. Противники реформы, «раскольники», были прокля­ты. Их предводители, протопопы Аввакум, Никифор и Лазарь, дьякон Федор, соловецкий монах Епифа-ний, после долгих допросов и мучений были отправ­лены под конвоем в Пустозерский острог. Одно из са­мых «потаенных» мест России, острог находился в низовьях Печоры, недалеко от современного города Нарьян-Мара.

10 февраля 1667 г. патриархом стал Иоасаф II (1667—1672), занимавший прежде пост архимандри­та Троице-Сергиева монастыря. Что до Никона, то он был отправлен простым монахом в Ферапонтов мона­стырь, знаменитый и ныне сохранившимися там рос­писями великого художника средневековой Руси Дионисия. Этот монастырь основан был в лесах Белозерья еще в конце XIV в. соратником Кирилла Белозерского иноком Ферапонтом. В 1500 г. собор монастыря был расписан Дионисием.

Низложенному патриарху было запрещено писать кому-либо, кроме царя, и даже общаться с посторон­ними. Однако царь, не желая превращать Никона в «мученика», а также памятуя об их былой близости, приказал приставам и монастырским властям содер­жать его с честью и в полном довольстве. По цар­скому указу белозерские монастыри обязаны были ежегодно поставлять к столу Никона и его окружения «15 ведр вина церковного, 10 ведр романеи, 10 ренского, 10 пуд патоки на мед, 30 пуд меду-сырцу, 20 ведр малины на мед, 10 ведр вишен на мед, 30 ведр уксусу, 50 осетров, 20 белуг, 400 теш межу­косных, 70 стерлядей свежих, 150 щук, 200 язей, 50 лещей, 1000 окуней, 1000 карасей, 30 пуд икры, 300 пучков вязиги, 20 000 кочней капусты, 20 ведр огурцов, 5 ведр рыжиков, 50 ведр масла конопляного, 5 ведр масла орехового, 50 пуд масла коровья, 50 ведр сметаны, 10 000 яиц, 30 пуд сыров, 300 лимонов, пол­пуда сахару головного, пуд пшена сорочинского, 10 фунтов перцу, 10 фунтов инбирю, 5 четвертей лу­ку,     10 четвертей    чесноку,     10  четвертей    грибов, 10 четвертей репы, 5 четвертей свеклы, 500 редек, 3 четверти хрену, 100 пуд соли, 60 четвертей муки ржаной, 20 четвертей пшеничной, 50 четвертей овса, 30 четвертей муки овсяной, 30 четвертей ячменю, 50 четвертей солоду ржаного, 30 ячного, 10 овсяного, 15 четвертей круп гречневых, 50 четвертей овсяных, 3 четверти проса, 12 четвертей гороху, 5 четвертей се­мени конопляного, 20 четвертей толокна, да работни­кам 40 стягов говядины, или 150 полоть ветчины»[135].

Ознакомившись с росписью царского «жалова­ния», Никон собственноручно сократил ее, ирониче­ски заметив в послании к царю: «А по твоей росписи многих запасов в здешних странах не водится». Впрочем, и со скидкой на реальные возможности по­ставщиков содержание Никона в ссылке мало чем отличалось от прежде бывшего, патриаршьего. Царь слал ему соболей на шубу и рукавицы, плотники строили в монастыре поварни, житницы и погреба для разнообразных припасов.