Как самому себе подставить ножку

Как самому себе подставить ножку

В. Брандт среди первых зарегистрировал смену в показаниях политического барометра – осенью 1973 г. стрелка дрогнула и с позиции «ясно» поползла в сторону «переменно». Внешне ничего не предвещало ухудшения погоды в Северном полушарии. Напротив, после визита Л. И. Брежнева в Федеративную Республику (май) и Соединенные Штаты (июнь) горизонты, по всем признакам, просветлели. Администрация США почти без заминок выговаривала слова «мирное сосуществование». Понятие «одинаковая (равная) безопасность» как будто не вызывало изжоги. Было даже подписано соглашение, нацеливавшее Москву и Вашингтон на совместные (или параллельные) усилия по предотвращению опасности ядерной войны. Что же стряслось?

Приезд генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева в ФРГ (18–22 мая 1973 г.) стал апофеозом советско-западногерманского сближения на базе начальной, назовем ее оригинальной, концепции поворота лицом к Востоку, провозглашенной социал-либеральной коалицией. Если бы в Москве не мелочились и придерживались не арифметической (двух соглашений и одного протокола хватит!), но политической мерки, то договорной навар от этого визита мог бы быть погуще и поразнообразнее. Если бы достало прозорливости не присягать «или – или» – акцент на сотрудничество с ФРГ либо с США, – то удалось бы содержательнее определиться по ряду аспектов европейской безопасности и контроля над вооружениями. В целом, однако, встреча в Бонне продемонстрировала – обе страны на верном пути к добрососедству, граница, сквозь Германию рассекшая Европу, не обязательно должна оставаться синонимом вражды.

В политике редко случается, чтобы всем было хорошо. И в Федеративной Республике, и на запад от нее, и за океаном давали себя знать недовольные. Лексика разная, мелодия схожая – Западная Германия была создана во имя борьбы до победного конца, ей не положено отклоняться от этой возложенной на нее миссии. Отношения ФРГ с США и другими союзниками по НАТО должны всегда иметь приоритет перед отношениями с СССР и его союзниками.

Если по гамбургскому счету, этого и следовало ждать. Быстро сказка сказывается, не скоро дело делается. Лишь три с половиной года минуло, как западные и с ними восточные немцы занялись, позаимствуем образ у Дж. Ф. Даллеса, мучительной переоценкой ценностей. Болезни входят в нас пудами, а выходят золотниками. Пристрастия тоже.

У какого государственного визита нет, как у Луны, невидимой стороны? Как встретить гостя? Формально он не первое лицо государства. Где размещать? Резиденция совпосла слишком мала. Здание посольства в Роландсэке – его и показывать стыдно. Значит, советская территория отпадает. Что предложат хозяева? Гостиницу. Соображения престижа и безопасности приходят в столкновение. Наши прощупывают, не найдется ли чего на территории ведомства канцлера? Там есть бунгало, которым В. Брандт не пользуется. Я твердо рекомендую не ставить ни себя, ни канцлера в неловкое положение.

Оказалось, что лучше Петерсберга в Бонне и его округе ничего и нет. Столица ФРГ несла на себе печать временности. Прием Брежнева укреплял мысль: на будущее стоит запастись более солидным вариантом, чем наспех румянить и пудрить старицу перед выводом на бал.

Для охраны высокого гостя были стянуты многочисленные наряды полиции из многих земель ФРГ. Утверждали, что это была крупнейшая полицейская операция такого рода за всю историю государства. Без нерасчетных ситуаций не обошлось.

Об одной позаботился сам Л. И. Брежнев. На площадке, что на самой макушке Петерсберга, ему показывали кабриолет «Мерседес-Бенц», аналогичная машина предназначалась гостю в подарок. Ни слова не произнося, генсекретарь сел за руль, включил зажигание и понесся на глазах у опешившей охраны вниз по серпантину и, развернувшись, тем же манером вверх. Выключил мотор, захлопнул дверь, провел рукой по капоту:

– Добротная машина.

Минуты тягостной неизвестности доставил он хозяевам и своему сопровождению. Дорога непростая даже для профессионалов. Хорошо, что покрытие сухое и встречных машин не попалось, да водительские навыки у Брежнева были отменные.

В другом случае нарушителем регламента выступил я. Кавалькада лимузинов пробирается из Петерсберга через улочки Кёнигсвинтера в направлении ведомства канцлера. Вдоль маршрута множество людей приветствует советского лидера. Дети, молодежь, женщины, старики. Брежнев ворчит:

– Что меня держат и возят, словно заключенного. Никому руку не пожать из простых людей, в глаза не посмотреть.

Обращаясь ко мне, говорит:

– Останови машину, или я открою дверь и выскочу на ходу.

– Леонид Ильич, в здешнем монастыре не наш устав.

Генсек мрачнеет, порывается проверить, заблокирована ли ручка двери. Я на всякий случай по переговорному устройству прошу служащего безопасности, сидящего рядом с водителем, сделать так, чтобы дверь изнутри не открывалась. Брежнев спрашивает:

– О чем ты лопотал по-немецки?

– Интересовался, можно ли открыть крышу машины.

Брежнев оживился.

– Вот молодец, ловко придумал. Скажи, чтобы открыли. Хоть так пообщаюсь с народом.

Делать нечего. Дверь, как мне ответили, не блокируется, а Брежнев уже готов катапультироваться. Прошу открыть крышу.

Генеральный секретарь поднялся в рост. Плечи расправлены. Лицо сияет. Кинохронике с телерепортерами подарок. У охраны сердце опять в пятки ушло. Из следующей за нами машины мне знаками показывают, чтобы я прекратил безобразие. Потерпите чуточку. Проехали Кёнигсвинтер. Брежнев, довольный, как напроказивший ребенок, говорит:

– Ну спасибо, удружил. Будет хоть что-то незаорганизованное вспомнить. А то скачешь с одного мероприятия на другое как заводной.

Прошу закрыть крышу. При въезде в Бонн Брежнев порывается снова встать. Я воспротивился – на скорости небезопасно, к тому же вот-вот будем на месте.

Кортеж въезжает на территорию резиденции канцлера… И тут Брежнев распахивает дверь. Толпа кидается к замедлившей ход машине. Сразу несколько человек хватают его за руку. Не подоспей молодцы из охраны, выволокли бы гостя наружу или руку ему напрочь вывернули.

С. Н. Антонов, начальник нашей службы безопасности, с претензиями ко мне:

– Куда ты смотрел? Ведь любой мог снять Леонида Ильича с первого выстрела, когда он стоял в машине. И теперь. Смотри, рукой трясет, еще не сумеет подписать бумаги.

– Вот именно теперь. Ты же видел, как он распалился. Не открой крышу, сиганул бы наш генсек в дверь. Но чтобы дверь контролировать, забота не моя.

С генералом Антоновым, крепко обожженным и все же выбравшимся в войну живым из танка, мы знакомы не один год и неплохо понимали друг друга. Отвечая за безопасность генерального секретаря, он не впадал в холуйство. Общаясь с теми, в ком не сомневался, давал объемные характеристики и Брежневу, и присным.

Подписание соглашений. Уже расписавшись своим каллиграфическим почерком, генеральный спрашивает при мне Громыко:

– Я не приметил, как в соглашении обозначено – за Советский Союз или за правительство?

– Все правильно, Леонид, не беспокойся.

Беспокоился Брежнев не зря. Мидовским юристам договоры во сне снились, но им почему-то в голову не пришло, что ни как генеральный секретарь, ни как член Президиума Верховного Совета СССР гость не вправе был без особых полномочий выступать «от имени правительства», а там именно так значилось. Это, между прочим, к вопросу о сообразительности Брежнева.

С охраной и радетелями, не ведавшими меры в «заботах» о благополучии Брежнева, вернее – генерального секретаря, мне пришлось повздорить еще раз, когда они уперлись и ни в какую не принимали приглашение правительства Северный Рейн – Вестфалия на завтрак в Шлоссберг, отстоявший всего в получасе полета на вертолете от Бонна. В. Брандт попросил меня помочь, чтобы выезд за пределы столицы ФРГ все же состоялся.

– Это нужно лично мне. Я связан словом. Это нужно и Брежневу, чтобы не создалось впечатления – сиднем просидел пять дней в Бонне, обложенный тысячами наших полицейских и двумястами своих телохранителей.

Поздно вечером захожу в комнаты, отведенные лично Брежневу. Посиделки на Венусберге изрядно затянулись.

Генсек интересуется, каковы отклики на советско-западногерманскую встречу в Федеративной Республике и на Западе вообще.

Мы снабжали его информацией неустанно. Помощники генсека А. М. Александров и А. И. Блатов исправно несут свою службу – от них Брежнев получает привычный телеграфный паек со всего мира. Так что его вопрос об откликах больше для вводки в разговор.

Брежнев благодарит посольство за организацию визита.

– Ты не подстраиваешься, и я это ценю. Очень хорошо, что немцы тебя уважают. Перед отлетом в Москву надо бы поговорить, как действовать дальше.

– Пока же, зная, что вам советуют другое, еще раз докладываю личную просьбу Брандта. Примите приглашение министра-президента правительства Северный Рейн – Вестфалия X. Кюна. Канцлер придает этому значение. Он обещает, что политику в замке сервировать не станут, а с вертолета, на котором Брандт полетит вместе с вами, удастся увидеть хотя бы малую толику Федеративной Республики.

Брежнев дает указание позвать Громыко, Патоличева, Бугаева. Министр гражданской авиации в отлучке. Являются двое его коллег по правительству. Генсек сообщает, что Брандт просит вернуться к приглашению Кюна. Как поступим?

Громыко говорит:

– Ведь решили. Что еще рассматривать. Тебе ни к чему летать на немецких вертолетах. Мало ли что надо Брандту. Программа и без того насыщенная.

Генеральный избалован вниманием и принимает его как должное, но показная опека ему претит. Не приглашая Патоличева высказаться, он сухо прощается:

– Идите отдыхать. Утром посмотрим.

Министр по дороге мне выговаривает:

– Что вы суетесь не в свои дела? Если с Брежневым что-нибудь случится, с кого будет спрос? С вас, что ли?

Не знал я, что незадолго до поездки в ФРГ Брежнев перенес операцию и врачи якобы предостерегали против «вибраций». Таким образом, вертолет, и без того, по советским понятиям, «рискованное транспортное средство», превращался в противопоказание здоровью. Подброшенный кем-то надуманный довод Громыко стилизовал в постулат.

Наутро, приехав, как и во все остальные дни, в 8.15 в Петерсберг, узнаю, что Брежнев отдал распоряжение – лететь. Поджидаем, когда он выйдет из своих апартаментов. Громыко сызнова читает мне нотацию, а появление Брежнева встречает тирадой:

– Вчера выдался трудный день. Леонид, ты заслужил несколько часов отдыха. Опять же вертолет.

– Решено. Я лечу. Кому надо задержаться в Бонне, пусть остается.

Эпизод сам по себе пустячный. Земля не содрогнулась бы, поддайся Брежнев уговорам «доброхотов» и останься в Петерсберге. Но присмотр устанавливался все более глухой. Мультиплицированное внушение способствовало распаду личности подопечного. Через полтора года советский лидер впадет в сумеречное состояние. Благодаря усилиям Е. И. Чазова и других профессоров будут наблюдаться ремиссии, впрочем, с каждым годом все более краткие. Кому-то сие было удобно и надобно.

Перед прибытием генерального секретаря в ФРГ и по ходу визита больше всего нервотрепки задал опять-таки Западный Берлин. Четырехстороннее соглашение не всегда спасало. Каждая сторона тянула его, как одеяло, на себя. На Берлине сорвалось научно-техническое соглашение, что тоже намечалось заключить в дни пребывания Брежнева в Бонне. В проекте совместного советско-западногерманского заявления раздел, относящийся к Западному Берлину, эксперты взяли в скобки, передав на арбитраж министрам иностранных дел. Но статс-секретарь П. Франк посчитал, что знаки препинания в четырехстороннем соглашении не должны уподобляться полосе с препятствиями, и встал насмерть.

Назавтра подписание заявления. Брандт уполномочил Бара встретиться с Громыко, чтобы изыскать выход. Министр принимает Э. Бара в моем присутствии.

Э. Бар замечает:

– Мы тоже участвовали в переговорах и знаем, какой смысл вкладывался в каждое слово и положение соглашения по Берлину.

– Федеративная Республика в переговорах не участвовала.

– Возможно, я выразился не совсем точно. Федеративная Республика не была сторонним наблюдателем при выработке соглашения.

– Федеративная Республика не имела отношения к четырехсторонним переговорам.

А. А. Громыко совершает обряд закрытия не худшей главы в советско-западногерманском взаимопонимании с издевательской интонацией. Ради чего? Отыгрывается на мне за состоявшийся полет в замок? Ставит заслон новым нашим «сговорам»? Мстит за унижения, перенесенные в процессе ратификации Московского договора? Подтверждает, что Западный Берлин остается «любимой мозолью»? С меня довольно. Визит, конечно, закончим на приличной ноте, но чтобы дальше выносить причуды министра – нет, увольте.

Э. Бар замолк. Громыко в свою очередь не торопится что-либо предлагать. Незвано встреваю в то, что беседой не назовешь:

– Может быть, нам с Баром прикинуть развязку? Ни о каких новых урегулированиях речи не идет. Нужно емко и конструктивно передать политическое отношение СССР и ФРГ к действующим договоренностям.

– Вот-вот. Все, что требовалось решить, – подхватывает министр, – четыре державы решили. Теперь принятые решения надо выполнять. Собственно, ничего другого не требуется записывать в совместном заявлении.

– Весьма важным было и остается, как сказать то, что нужно сказать. Иначе заявление свелось бы к перечню обсуждавшихся вопросов. Если мое соображение кажется лишним, тем лучше, у меня других забот предостаточно, – теряю я терпение.

– Возражений, чтобы вы с Баром приложили руку к проекту совместного заявления, у меня нет. Получится – хорошо. Не получится – обойдемся без упоминания Западного Берлина.

– Без западноберлинского пассажа совместного заявления не будет, – отрезает Э. Бар. – Я себе не очень представляю, когда мы с послом сможем отключиться от других дел и засесть за формулировку по Берлину.

– А ночь на что? – желчно замечает Громыко.

На этом «содержательная» встреча с министром закончилась. Мы договариваемся с Э. Баром встретиться, если удастся, попозже вечером и в любом варианте зарезервировать время следующим ранним утром.

Не помню, чтобы мы сходились в тот же день. Детали встречи в 7.30 утра 21 мая запечатлелись. Формулировка «строгое выполнение и полное применение» (соглашения от 03.09.1971 г.) далась со второго или третьего захода. После все образуется. Наше предложение получит одобрение П. Франка. Пожевав слова, его примет Громыко.

Можно печатать недостающую страницу совместного заявления и подтверждать, что подписание документа состоится в назначенный ранее час. Время поджимает. Бар звонит кому-то и просит подослать вертолет. Пока мы делимся впечатлениями о том, как складывается визит. Едва ли не основной его результат, на взгляд Э. Бара, в упрочении доверия между двумя лидерами. Если с умом капитализировать этот фактор, многое можно сделать.

– А что с вашим министром?

– Вам с Рашем казалось, что я прикидываюсь, предрекая нелогичную реакцию моего министра. Вчера вы убедились, как дело обстоит. Для себя я выводы сделал. Зря я соглашался на Бонн. В прежней должности было легче приносить пользу делу. Сегодня или завтра, как удастся, я официально поставлю вопрос о возвращении в Москву. Урок, мне заданный, – ратификацию договоров, я исполнил, пусть не наилучшим образом. С меня довольно.

– Мы с Брандтом обменивались мнениями по поводу ваших сомнений. Ваше отсутствие в Москве ощущается, и даже очень. Но кого пришлют на должность посла в Бонн?

– Свято место пусто не бывает.

Пора лететь. Десять – двенадцать минут, и мы в Петерсберге. Панорама Рейна неутешительная. Сверху видно, как ему достается от людского неразумения. Словно саваном, он накрыт пленкой нефти – куда хватает взор. Старик бурлит, не сдается, но где ему против соединенного беспредела четырех наций.

Вечером генеральный секретарь дает обед в честь федерального канцлера. Гостей будет много, хотя желающих попасть в число приглашенных еще больше. Особо сановитые из немцев придирчиво удостоверяются, за каким столом и с кем рядом их посадят. Например, Ф.-Й. Штраусу показалось, что председатель ГКП Г. Мис размещен слишком близко к нему. То, что главный мировой коммунист приглашает, не отвращало, а свой портит аппетит. Мороки с приемами всегда много, а тут – в неудобном помещении, сверхплотно уставленном столами, и еще с сугубо национальным меню. Ладно, бог не выдаст, кто-то не съест.

Днем по программе мы предоставлены сами себе. Громыко приглашает разделить с ним ланч. Вот он, его величество случай, чтобы внести кое-какую ясность. Министр, сбросив давление, в уравновешенном состоянии.

Никаких сложных тем не трогает, все больше о погоде, природе и человечестве. И так до момента, пока не подали чай.

– Визит, похоже, удался, – говорит он. – Конечно, на ФРГ свет клином для нас не сошелся, но приличный тонус в отношениях с ней желателен. Даже очень. На европейском направлении нашей политики особенно. Московский договор заложил основы. Само собой, однако, дело вперед не пойдет. Следует и дальше считаться с попытками сбить ФРГ с правильного пути. Мы рассчитываем на энергичную помощь со стороны посольства.

– Согласен с вами. Процесс модернизации наших отношений с ФРГ будет сложным и долгим. Пока больше намечено, чем сделано. Визит подтверждает, что двигаться вперед можно и более высоким темпом. Было бы грешно не воспользоваться этим. Думаю, что в интересах, как вы выразились, «энергичной помощи со стороны посольства» стоило бы сменить в Бонне посла. Данные мне при назначении поручения я в меру способностей выполнил и убежден, что дело только выиграет, если с достигнутой отметки его поведет другой дипломат.

– Отказываюсь понимать вас. Отношения с ФРГ на подъеме. Встреча в верхах открывает новые горизонты. Отчего такое настроение? Не понимаю.

– На мой взгляд, совсем неплохо, когда новый посол получает от предшественника не расстроенные дела. Мной руководят трезвый расчет и забота о деле. Помимо этого есть еще личные планы, для которых время имеет не второстепенное значение.

Громыко избегает конкретизировать, на какие личные планы я намекаю. Допускаю, что они так или иначе достигли его слуха, ибо особой тайны из желаний сойти с дипломатической орбиты я не делал. Но чтобы посол предпринимал подобный демарш во время визита генерального секретаря? С него станет, возьмет и обратится напрямую к Брежневу, сопроводив заявление об отставке вредными комментариями.

– Решительно с вами не согласен. Но раз вы ставите вопрос, будем его рассматривать.

Министр пережил минуты растерянности в тот же день или на следующее утро, когда при нем и Н. С. Патоличеве генеральный говорит мне:

– У меня на этот раз не получится встречи с сотрудниками посольства. Ты поблагодари их от моего имени за работу. Скажи, мы видим, как вы здесь крутитесь. Может, у тебя есть какие-то вопросы, где я помогу?

Министр ел меня глазами. Весь в ожидании – стану я излагать аргументы в пользу смены посла или нет? Мне театр ни к чему. Обещание рассмотреть мое обращение насчет отставки дано. Расстанемся не на склочной ноте. Поэтому поднимаю совсем другую тему:

– Товарищи в посольстве будут вам признательны за оценку их труда. Во всех звеньях представительства много людей достойных, несущих службу по совести. Они работают, правда не зная, за какую зарплату.

После небольшой паузы я продолжаю:

– Вы, Леонид Ильич, привыкли, что послы обращаются к вам с просьбами о приведении зарплаты в соответствие с растущими ценами. Я же просил бы не урезать окладов нашим сотрудникам.

– Как так?

Кто-то когда-то привязал зарплату за границей к доллару США. Немецкая марка девальвируется, соответственно нам тут же понижают денежное содержание, как если бы от курса доллара зависели потребительские цены в ФРГ. Есть и другие бюрократические шедевры. С 1926 г. уровень зарплаты за рубежом ориентирован на так называемый «бюджетный набор». Пару месяцев в году два сотрудника посольства и торгпредства тем и занимаются, что рыщут по магазинам, чтобы задокументировать, сколько стоят галоши, кальсоны и т. п. Многие товары, к коим пристегнут набор, здесь исчезли из обихода, но наших чиновников это не волнует. Давай эрзац. Зато не предусмотрено трат на книги, газеты, кино, радио, телевидение. Бриться положено раз в неделю. Мыться и того реже. Лекарства, очки – вне сметы. Каменный век.

Брежнев не верит своим ушам.

– Ты шутки шутишь.

– Нет, он верно докладывает, – поддерживает меня Громыко.

– Если верно, то отчего мы выставляем себя на посмешище?

– МИД и МВТ много раз порывались отменить устаревший порядок, но Министерство финансов…

Генеральный секретарь прерывает Громыко:

– Страшнее Минфина зверя нет? В течение месяца доложить предложения мне лично. Безобразие. По пустякам не в состоянии договориться в правительстве. Все тащат наверх.

Месяца через полтора метод исчисления зарплаты во всех советских загранпредставительствах был изменен. Кто-то выиграл от этого. Были и потерпевшие. Но меньше стало приписок и обманов, которые как ржа разъедают, подогревают другие пороки.

С рассмотрением моего заявления о возвращении в Москву Громыко не спешил. Он мог воспользоваться тем, что летом 1973 г. я сломал себе позвоночник, и аккуратно отправить меня на покой по болезни. Громыко не захотел прибегнуть к удару ниже пояса.

Почему я сам не взял медицину в союзники? Отвечу без утайки. Врачи предлагали выйти на пенсию по инвалидности. С подобным статусом наука, любая другая более или менее активная деятельность оказывались для вас закрытыми. В сорок семь лет от роду – рановато. Надо было восстановиться и уже потом опять приниматься за свое.

Громыко получал от меня регулярные напоминания о том, что просьба об отзыве остается в силе: в 1974 г. (после сложения В. Брандтом обязанностей канцлера), в последующие годы по разным поводам и без поводов. Начальник секретариата министра В. Г. Макаров докладывал мои письма Громыко, а тот распоряжался – оставлять без ответа.

Зайдем с другого фланга. Летом 1975 г. ставлю в известность Л. И. Брежнева – я не считаю нужным и полезным свое дальнейшее пребывание в Бонне. Он воспринимает обращение спокойно. Судя по всему, министр что-то говорил ему.

– А как ты видишь свое будущее?

– Если вы предоставите мне определить его, то выбор падет на науку.

– Иноземцев в науку, Арбатов туда же, теперь ты. Тепло и никакой ответственности. Придумаем для тебя что-нибудь другое.

На следующий год разговор с генеральным о моем будущем получился более продолжительным и конкретным. Меня пригласили перейти в ленинградский Эрмитаж. Генеральный секретарь был чужд искусству, изобразительному в особенности. Для него оно являлось родом баловства и утех. Отвергнув идею с Эрмитажем, Брежнев «твердо обещает решить мой вопрос» после того, как я проведу его второй визит в ФРГ. Потом спрашивает:

– А каковы у тебя отношения с Громыко?

– Однозначно не обрисуешь. То как, будто лучшего желать нельзя, то…

– Незачем тебе по возвращении идти в МИД. Давай условимся так: сразу после повторной моей поездки в ФРГ я тебя отзываю и сам предложу тебе работу.

– Согласен, но, прежде чем затверждать мое будущее, хоть намекните, куда спровадите.

В 1978 г., встретив Брежнева, я ехал с аэродрома в отведенную гостям резиденцию – замок Гимних в одной машине с Громыко. Генеральный в курсе, что я настаиваю на немедленном отзыве. Не вредно будет освежить мое требование также в памяти министра.

– Семь лет в Бонне более чем достаточно. Если по часам, отданным работе, то здесь год за два надо считать.

Министр в раскованном настроении.

– Декабристы сидели дольше.

– Готов досиживать в Сибири.

– Раз вы такой настойчивый, будем решать. Правда, вот Анатолий Федорович два десятилетия в Штатах – и ничего. Москва без него не завяла.

– С Добрыниным дело ясное. Без него Вашингтон не может.

Во второй день визита, будучи наедине с Брежневым, говорю ему:

– Вы человек слова. В 1976 году вы твердо обещали отозвать меня с дипломатической работы после вашего нового визита в ФРГ. Помощники, видимо, сообщили вам, что мое намерение сменить род занятий твердо, как никогда.

– И без помощников я помню и подтверждаю свое обещание. Считай, что вопрос решен.

Я не видел Брежнева с полгода, и перемены к худшему бросались в глаза. Чаще всего он пребывал во взвинченном состоянии, и сопровождающие лица, включая Громыко, старались не попадаться ему на глаза. Не по летам старый человек, числившийся лидером великой державы, отдавался в общество телохранителей и обслуги.

Перечить ему, по медицинским соображениям, не полагалось. Все дела обделывались за спиной генерального. Оставалось поймать момент, чтобы заручиться его формальным «добро». Подступало время какого-то мероприятия, остатками воли Брежнев взнуздывал себя, читал заготовленные А. М. Александровым и А. И. Благовым бумажки. Даже под задававшиеся по ходу бесед вопросы тут же строчились ответы, которыми вооружался главный гость.

Л. И. Брежнев смутно чувствовал, насколько нелеп гибрид театра теней с театром масок, и после каждой из встреч возбуждался еще больше, чтобы затем погрузиться в апатию. Не хочется сказать – в депрессию.

Сначала я не очень сориентировался, чего ради Громыко охотно меня отряжал к генеральному. Раньше мои уединения с ним вызывали жестокую ревность. Теперь они могли сойти за громоотвод. И по человеческим, и по политическим мотивам я не уклонялся от схимны. Без разговоров по душам еще труднее было бы готовить Брежнева к исполнению тягостных для него обязанностей. Но стоило придать нашим беседам политическую окраску – и как это ему удавалось засекать! – министр встревал: «не утомляйте Леонида Ильича», «не сбивайте его с толку» и пр.

О ракетах средней дальности разговор впереди. Тут о сущей мелочи.

Программой предусматривалось посещение Брежневым родного города Г. Шмидта – Гамбурга. Я обращаюсь к нему:

– Леонид Ильич, гамбуржцы народ своеобычный. Они орденов не принимают, а иногородцы, кто там поселяется, имеющихся не носят. Не сочтете ли вы целесообразным принять во внимание эту традицию? Думаю, такой жест был бы оценен.

– Спросим главного нашего протокольщика – Громыко.

Министр не находит ничего лучшего, как заявить:

– У них свои традиции, у нас свои. Чего тебе, Леонид, стесняться показывать свои честно заслуженные награды?

Брежнев носил в эту пору на груди целый иконостас, навлекая на себя бесконечные насмешки. Д. Ф. Устинов и К. У. Черненко за запевал, А. А. Громыко, Ю. В. Андропов, М. А. Суслов за ассистентов подбрасывали ему все новые побрякушки. Лишь бы не мешал.

Что случилось летом – осенью 1973 г. и обусловило закат разрядки, прежде чем она успела в должной степени проявить себя? Не субъективен тот, кому все безразлично. Я не намерен делать вид, что тогда или после мне все было известно. Это будет одно из мнений, которое, однако, я готов защищать.

Спросим себя для затравки: могут ли быть договоренности надежным индикатором состояния международных отношений и в особенности их перспектив, если они замыслены как маневр, обслуживающий закамуфлированную конфронтацию? Не спешите заметить, что ответ содержится в самом вопросе. Обратимся к свидетельствам маститого архитектора политики в администрации Р. Никсона.

Тяга к разрядке, согласно госсекретарю Г. Киссинджеру, вызывалась тремя разностепенными интересами: во-первых, «тактическими соображениями», связанными со стремлением переиграть Советский Союз, поскольку США не были в состоянии достаточно быстро продвигать свои стратегические программы и требовалось как-то «остановить советское наращивание» без заключения «постоянных соглашений, которые ограничивали бы модернизацию американского арсенала»; во-вторых, избежать ядерной катастрофы; в-третьих, необходимостью ослабить нажим американских сторонников мира.

«Под прикрытием разрядки, – напишет Г. Киссинджер десятилетие спустя, – фактически продвигалась наша политика, состоявшая в том, чтобы сократить и, где возможно, устранить советское влияние на Ближнем Востоке». Г. Киссинджер не претендует на исчерпывающий ответ. О многом другом, им недосказанном, мы узнаем со слов американских военных, дипломатов, ученых, журналистов. Конечно, тоже в отрывках. Впрочем, достаточных, чтобы прийти к неутешительному заключению.

Рассуждая о мирном сосуществовании, о партнерстве, а на пике разрядки – о равной безопасности, США ни на йоту не отдалились от ставки на силу, и вероломство составляло один из элементов ее. В своей изменчивости американская политика соперничала с вирусом гриппа. Для нее «ядерный мир» являлся (отошлю вас к Г. Холлингсу и соавторам книги «Покорение войны») не стабильным и постоянным состоянием, а лишь «перемирием без урегулирования». Холодную войну Р. Никсон переименовал в холодный мир, в котором США должны продолжать мыслить категориями «победы».

Москва устала на рубеже 60–70-х гг. от напряженности. Она искала хотя бы передышки и охотно пошла навстречу поданным из Вашингтона сигналам – ядерная катастрофа поглотит всех, ее предотвращение должно стать общей заботой двух сверхдержав. Мы соблазнились яблоком, не ведая, что, в отличие от библейского, оно было насквозь червивым. У американского замысла был дальнего задела умысел.

«Под прикрытием разрядки…» – цинично признается Г. Киссинджер. Но разрядка не манекен на витрине, не броский газетный заголовок. Это – система межгосударственных обязательств. Их положено выполнять, а не прикрывать ими свой срам. Следовательно, действуя вопреки совместным декларациям, в коих фиксировался, в частности, взаимный отказ от курса на военное превосходство, в обход временного соглашения об ограничении стратегических наступательных вооружений, договора о противоракетной обороне, соглашения о предотвращении ядерной войны, США распинали право и мораль, за приверженцев и защитников которых себя выдавали.

Читая мемуары Г. Киссинджера, я много раз спрашивал себя: зачем он представляет себя таким неискренним, испорченным, двуличным. «Нельзя быть злодеем другим, не будучи для себя негодяем» – так и просятся сюда строки Б. Пастернака. Отказываюсь и сегодня верить, что в момент проставления подписей, к примеру, под соглашением о предотвращении ядерной войны помощник президента по национальной безопасности думал то, что написал пятью-шестью годами спустя: Советскому Союзу нужен был жест, и США уступили его настойчивым просьбам, не придавая договоренности никакого значения и не имея в виду ею руководствоваться.

Когда увесистый том «Годы в Белом доме» увидел свет, я первым делом впился не в страницы, где автор повествует о выработке с участием К. Раша урегулирования по Западному Берлину или иным способом упоминает меня, но именно в раздел, касавшийся соглашения о предотвращении ядерной войны. И вот почему.

Большую часть лета 1973 г. мне суждено было провести в больнице. Позвоночник сломан. Лежу неподвижно на вытяжке. Всякие думы колышут голову, благо времени незанятого хоть отбавляй. Режим установили строгий. Даже читать в первые недели не разрешено. Сотрясение мозга вдобавок к позвоночнику. Остается лишь вспоминать.

Перебираю каждую деталь визита Брежнева в ФРГ и сопоставляю его с другим событием – только что завершившейся поездкой генерального секретаря в США. Масштаб разный. Это очевидно. Но взаимосвязь явлений тоже налицо. Вчера заключением восточных договоров Федеративная Республика задавала темп эволюции подходов Запада. Теперь Соединенные Штаты возвращают себе инициативу и как будто вырываются вперед. Соглашение о предотвращении ядерной войны может стать рубежным для всего мирового развития. В нем, если выделить суть, выражено неверие в политику концентрированной силы.

После совместных констатаций 1972 г., что ядерный конфликт чреват катастрофическими угрозами для человечества, подписание соглашения выглядело логичным. Озадачивала быстрота перемен. Но если Советский Союз созрел для них, говорил я себе, отчего надо сомневаться в способности США подняться над чертополохом холодной войны?

Американцам, возможно, труднее. Политика с позиции силы – визитная карточка Соединенных Штатов. Преодоление экстремальной формы насилия внутри – рабства – потребовало гражданской войны. Ныне же под вопрос ставился примат силы, причем в самом грозном, ядерном издании, а с ним догма об американской исключительности. Достанет ли у Р. Никсона пороха и мужества удержаться на новой высоте?

Думается, на этом соглашении Никсон и сломался. Объяснения постфактум – «русские очень просили», неловко было им отказать; соглашение, как и поцелуи, США ни к чему не обязывает – дурной тон или никудышная политика. Либо то и другое, вместе взятые. К этим объяснениям прибегли в ответ на критику соглашения с СССР извне (в частности, Францией) и возмущение консерваторов дома. Спасая положение, администрация начала сбрасывать из гондолы то, что жгло руки или кололось, и набирать привычный балласт.

Более конкретный вид, по нашим данным, принимали концепции ведения ограниченных ядерных войн («хирургических ударов», «обезглавливания» противника). Форсировалась доработка крылатых ракет различного базирования и баллистических ракет средней дальности с расчетом на их завоз в Европу. Проблематичным или почти бесперспективным делалось включение в процесс ограничений и сокращений оперативного ядерного оружия, а также военно-морских и авиационных систем передового базирования. Венские переговоры о сбалансированном сокращении вооружений и вооруженных сил в Центральной Европе обрекались на бесплодие. В обход договора по ПРО широким фронтом велись НИОКР по элементам борьбы с ракетами.

Спору нет, самое негативное воздействие на политику разрядки, отношение США и других стран НАТО к Советскому Союзу имел новый вооруженный конфликт на Ближнем Востоке. В Белом доме отлично знали, что советское руководство сделало все от него зависящее, дабы удержать А. Садата от прыжка через Суэц. Оно не убоялось даже поставить на карту сотрудничество с Египтом. А что в Вашингтоне? Нагнетали в прессе антисоветскую истерию, как если бы за случившимся стояла Москва, и выжидали, будучи (как и мы) уверены, что садатовская авантюра лопнет, и рассчитывая на фоне омрачившихся отношений Египта с СССР разыграть гамбит с Каиром.

Уже в разгар вооруженной схватки, унесшей новые тысячи жизней и повергшей мир в панику так называемой «нефтяной блокадой», Л. И. Брежнев обращается к Р. Никсону с предложением, смысл которого сводился к следующему: США и СССР объединяют свои усилия ради политического урегулирования на Ближнем Востоке и озаботятся тем, чтобы оно стало фактом, если для этого даже понадобилось бы прибегнуть к давлению на своих друзей. Вашингтон уклонился от ответа. Мирное урегулирование без вытеснения Советского Союза из региона ему ни к чему. Стартовала дипломатия «малых шагов». Ей предшествовали или ее сопровождали угрозы взяться за «ядерную дубину».

Израильтяне позволили египетским генералам завести свои войска в глубь пустыни, окружили их, а сами предприняли рейд на Каир. А. Садат, категорически отказывавшийся внимать советам из Москвы, просил о помощи: у Египта нет сил прикрыть свою столицу, выбрасывайте советские заградительные десанты.

Командование Советской армии – а вдруг политическое руководство решится! – приводит в мобильную готовность часть воздушно-десантных соединений. Соединенные Штаты, прознавшие об обращении египетского президента к СССР и связавшие с ним данные аэрокосмической и радиоэлектронной разведок о передвижениях в южных военных округах СССР, подняли по тревоге свои стратегические ядерные средства. Справедливости ради надо упомянуть и о том, что Вашингтон в понятных выражениях объяснил Тель-Авиву, почему он должен сдержать свой пыл.

Соглашение о предотвращении ядерной войны испустило дух на первом же перегоне. Презрев свои же декларации, лидеры США публично угрожают прибегнуть, если потребуется, к ядерному оружию, дабы воспрепятствовать перекрытию нефтяных кранов на Ближнем и Среднем Востоке, и объявляют весь регион сферой американских «жизненных интересов». Впервые за последние двадцать лет опять заговорили об использовании ядерного оружия против неядерных государств, к тому же не обязательно в вооруженной конфронтации.

Если верить западногерманским политикам, при определении концепции разрядки Запад упустил проработать проблематику «третьего мира». Между тем в условиях относительного спада военной опасности соперничество за рынки развивающихся стран, за источники энергии и сырья, находившиеся в «третьем мире», обретало качественно новое измерение. «Третий мир», как некогда при Дж. Кеннеди, получал наивысший приоритет. Подвижки в социально-политической расстановке сил там в ущерб атлантическому сообществу и его друзьям так же нетерпимы, как в Европе. Естественно, перемены с противоположным знаком должны были приветствоваться и поощряться.

Заколебался соучредитель социал-либеральной коалиции В. Шеель. Не возьмусь утверждать, что колебания не вызрели раньше, но в 1973 г. министр в приливе откровенности вдруг говорит мне:

– Разладу я предпочитаю согласие. Социал-демократы, однако, ошибаются, считая, что во имя согласия я вытерплю все. Есть пределы, за которыми сотрудничество с ними может оказаться немыслимым.

Разговор происходил в ресторане «Арагви». В. Шеель пожелал занять свободный вечер дегустацией грузинских яств. Московская часть визита министра протекала как-то бесцветно. А тут еще Брежнев заартачился:

– МИД распоряжается моим временем и навязывает прием каждого министра иностранных дел, приглашаемого в Союз. Совсем недавно мы виделись с В. Шеелем в Бонне и обсудили все вопросы.

Гостю подноготную не сообщишь. Он же находит, первым попав под новый распорядок, что советский лидер замкнул свой интерес на В. Брандте, а его, отвечающего за внешнюю политику, блокирует. Обиды, скопленные при переговорах по Московскому договору и западноберлинскому соглашению, быльем не поросли. Вкупе с добавлявшимися вновь они выплескивались через край. Да и наша сторона, не исключая посла, шаблонно переносила советскую монокультуру выработки решений на западногерманскую почву.

Директор ресторана зовет меня пройти в его кабинет. Звонок от Брежнева. Генеральный спрашивает, как В. Шеель, не очень ли он огорчен тем, что из программы выпала их беседа. Просит передать министру иностранных дел заверения в уважении и пообещать, что при ближайшем случае будет рад продолжить с В. Шеелем боннский диалог.

Приветы переданы в самом лучшем виде. Настроение В. Шееля несколько просветлело, но не в такой степени, чтобы пропало желание философствовать о смысле жизни вообще и политической в особенности. Министр не подвергает сомнению концепцию обновления отношений с Восточной Европой, как таковую, однако не слишком доволен практическими ее плодами. По впечатлению Шееля, добившись признания границ, ГДР, ничтожности мюнхенского соглашения с самого начала, СССР и некоторые его союзники избавились от своих комплексов и их больше ничего не поджимает. Не ошибитесь, давал понять гость, но раскрывать скобки не стал.

Надо разобраться, куда стрелки клонятся, а не бежать докладывать начальству – коалиция дает течь. В. Шеель же, видимо, считает, что предостережение лишь выиграет, если оно закончится многоточием. По пути в Ленинград и в самом городе разговоры на самые разные темы, только не об эффективности политики. В выступлении министра внутренних дел ФРГ Г.-Д. Геншера на традиционной встрече либералов в отеле «Трех королей» в январе 1974 г. Советский Союз не попал даже в число возможных партнеров ФРГ. О потенциальной дружбе, что, расщедрившись, сулили нам пару лет назад, ни гугу. Курс боннского корабля привязывался к западным маякам. Восточные огни маркировали главным образом передний край опасностей. Я счел необходимым обратить внимание Москвы на эту переакцентировку, учитывая, что Г.-Д. Геншер презентовал свои размышления в качестве будущего председателя СвДП. В. Шеель готовился сменить Г. Хайнеманна на посту федерального президента.

1974 г. ознаменовался серией крупных перемен. Скандал с агентом разведки ГДР Гийомом, внедренным в окружение В. Брандта, побудил последнего покинуть пост канцлера. Уотергейт перечеркнул политическую карьеру Р. Никсона. Назовем два этих имени, и станет ясно – в их отсутствие маршруты движения мировых дел не могли не измениться. Открытым оставалось лишь когда и как.

Когда Брандт проявлял осведомленность в весьма внутренних делах ГДР, он, напомню, совсем не исключал, что кое-какие боннские секреты выуживают восточногерманские рыбаки. Эту сентенцию я замкнул на себя – тебя слушают везде и повсюду, выбирай выражения, если не в состоянии молчать. О существовании чиновника по имени Гийом мне не было известно вообще, и, только увидев его фотографии в газетах, понял, что за человек в приемной провожал меня раз или два пристальным взглядом, когда я переступал порог кабинета канцлера.

Первая мысль – кто-то вознамерился завалить В. Брандта. Если правда, как сообщалось, что Гийом обнаружил слежку за несколько недель до ареста, то почему он не нырнул на нелегальное положение или не бежал в ГДР? Почему не было даже попытки сделать это? Тогдашние и позднейшие разъяснения насчет рискованности такого варианта меня не убеждали.

Г. Венер сразу нацелился на смену В. Брандта. Стало быть, один из оппонентов канцлера обнаружил себя. Кто другой или другие?

Из Берлина поступает обращение Э. Хонеккера – принимая во внимание расположение и доверие В. Брандта к В. Фалину, попросить посла срочно встретиться с канцлером и постараться убедить его не драматизировать произошедшее. Запрос из Москвы, что можно было бы сделать с нашей стороны?

Поагитировать В. Брандта индульгировать руководство ГДР равнозначно тому, чтобы подставляться самим. Давать ему советы? Он советов не просит, и помимо прочего мы плохо знаем реальную картину. Не помешает личное послание Брежнева, которое подтверждало бы неизменность симпатий к В. Брандту и готовность поддерживать и впредь с ним отношения, какое бы решение канцлер ни принял.

Пока рядим да мерим, В. Брандт объявляет о сложении полномочий главы правительства. Сообщение попало в эфир за полночь. Еду в посольство. Отстучал телеграмму. Надо бы вслед и вторую написать – о собственной отставке. Не поймут и обязательно пришпилят ярлык – смалодушничал. Пусть будет по-другому, и о моем зафиксированном уже на бумаге намерении отбыть из Бонна узнает сначала В. Брандт. Беру лист бумаги и изливаю, что у меня на душе. В конверт – и в правление СДПГ, где теперь будет находиться бюро бывшего канцлера.

Послание от Брежнева не заставило себя ждать. Генеральный глубоко сожалел по поводу случившегося. Он заверял, что советская сторона не подозревала о существовании этой мины замедленного действия, иначе порекомендовала бы разрядить ее. Воздавалось должное вкладу В. Брандта в нормализацию отношений ФРГ с Советским Союзом и другими социалистическими странами, выделялась мысль о необходимости, несмотря ни на что, продолжить начатое дело.

Брандт принял меня в штаб-квартире СДПГ. Пертурбации последней недели стоили ему лет жизни. Сопереживание получает отклик.

– Надо позаботиться о том, – говорит он, – чтобы от случившегося наши межгосударственные отношения не пострадали. Что касается ГДР, то печка выгорела. Мешать не буду, но на меня здесь не рассчитывайте.

Говорится это тихо и бескомпромиссно. Печка выгорела, но еще пылает жаром. И нельзя было корить Брандта за то, что он держал себя как человек и только где-то в третью очередь как политик. Хорош был бы я, откликнись на просьбу Э. Хонеккера!

Председатель ставил советское руководство в известность, что социал-демократическая фракция будет рекомендовать на пост канцлера Г. Шмидта.

– Убежден, что он в состоянии обеспечить преемственность на главных направлениях политики. Особенно на первых порах Шмидту понадобятся поддержка и добрая воля советской стороны. Хочу надеяться, что он их встретит.

Через день меня приглашает к себе Шмидт в качестве и. о. руководителя правительства. Будущий, пятый по счету, федеральный канцлер собран больше, чем обычно. Говорит короткими фразами. Порывист в жестах, в каждом движении головы.

– Неожиданно свалились новые обязанности. Меня вполне устраивала прежняя должность, и откровенно жаль, что много внимания займут теперь другие дела. Но президиум партии и фракция решили, что так нужно.

– Думаю, что не потороплю время, если поздравлю вас и пожелаю вам успехов в новом политическом качестве. Если читать немецкую публицистику, то предстоящее избрание вас канцлером не является столь уж неожиданным. Биограф предсказал вам эту перемену, и именно в 1974 году.

– За добрые пожелания спасибо. Успехи, при прочих равных условиях, пропорциональны прилагаемым усилиям. Информируйте, пожалуйста, ваше руководство, что мои усилия будут направлены на закрепление и развитие позитива правительства В. Брандта – В. Шееля. Какой бы вздор ни заполнял газеты в эти дни, в Москве должны знать, что в Бонне меняются действующие лица, а не политика. Хочу рассчитывать, что советская политика по отношению к ФРГ тоже не изменится из-за персональных перемен здесь.

– Москва, несомненно, с удовлетворением примет к сведению эти ваши высказывания. В свете случившегося ее немало занимал и занимает ввиду противоречивых комментариев вопрос, как сложится дальнейший внешнеполитический курс ФРГ. Некоторые заявления официальных лиц побуждали к размышлениям задолго до аферы Гийома.

Шмидт предлагает раскрыть последний мой тезис. Делает бирюзовым фломастером пометки на осьмушках бумаги. Он напомнил этим В. В. Кузнецова, у которого была привычка так же замечать имена, темы, даты на крохотных листках, тут же исчезавших в правом кармане пиджака.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

Глава 3 ПО ОБРЫВУ, ПО-НАД ПРОПАСТЬЮ, ПО САМОМУ ПО КРАЮ…

Из книги Ленин - Сталин. Технология невозможного автора Прудникова Елена Анатольевна

Глава 3 ПО ОБРЫВУ, ПО-НАД ПРОПАСТЬЮ, ПО САМОМУ ПО КРАЮ… — Но что он мог сделать? — А что он сделал из того, что мог? Роман Злотников. Охота на будущее Ну вот мы и подошли наконец к основной теме первой части. А именно — странному поведению Гитлера и Сталина. Был ли июнь сорок


Миф № 8. Трагедия 22 июня 1941 года произошла потому, что, проявляя мнимую беспечность в виде неприведения войск в боевую готовность, советское правительство умышленно провоцировало военно-политическое руководство Третьего рейха на нападение, чтобы самому не выглядеть агрессором

Из книги Трагедия 1941 года автора Мартиросян Арсен Беникович

Миф № 8. Трагедия 22 июня 1941 года произошла потому, что, проявляя мнимую беспечность в виде неприведения войск в боевую готовность, советское правительство умышленно провоцировало военно-политическое руководство Третьего рейха на нападение, чтобы самому не выглядеть


Домашняя Тора Лазаря Кагановича – подарок самому Любавичскому Ребе

Из книги Еврейский смерч или Украинский прикуп в тридцать серебреников автора Ходос Эдуард

Домашняя Тора Лазаря Кагановича – подарок самому Любавичскому Ребе Затем он достал аккуратно упакованный сверток, в котором оказался крайне редкий экземпляр домашней Торы. Ее уникальность состояла в том, что в отличие от большой синагогальной Торы (от 70 см до 1 м


21. Мы подошли к самому концу «истории» Геродота

Из книги Завоевание Америки Ермаком-Кортесом и мятеж Реформации глазами «древних» греков автора Носовский Глеб Владимирович

21. Мы подошли к самому концу «истории» Геродота Итак, после довольно длинного пути мы оказались в самом конце «Истории» Геродота. Исследование этого замечательного первоисточника мы начали в книге «Христос и Россия глазами „древних“ греков» и завершаем только сейчас.


СОЛНЦЕПОКЛОННИКИ — СТРОИТЕЛИ ПЕРВЫХ ПИРАМИД (Самому первому городу Америки — 5 тысяч лет)

Из книги Археология по следам легенд и мифов автора Малиничев Герман Дмитриевич

СОЛНЦЕПОКЛОННИКИ — СТРОИТЕЛИ ПЕРВЫХ ПИРАМИД (Самому первому городу Америки — 5 тысяч лет) В XIX веке мир исторических наук был удивлен и даже обескуражен открытием руин нескольких некогда процветавших индейских цивилизаций доколумбова периода. Они не угасли сами,


"СЕБЕ ПОЛЕГЧИТЬ…"

Из книги Меж рабством и свободой: причины исторической катастрофы автора Гордин Яков Аркадьевич

"СЕБЕ ПОЛЕГЧИТЬ…" Как только в первом часу ночи на 19 января император испустил дух, в соседнем покое того же Лефортовского дворца, в котором он умирал, началось совещание членов Верховного тайного совета. Трон не должен был пустовать.В Верховном тайном совете тогда


12.3. В то же время в Европе поклонялись и самому полумесяцу, то есть без девы Марии и Иисуса на нем

Из книги Книга 1. Библейская Русь. [Великая Империя XIV-XVII веков на страницах Библии. Русь-Орда и Османия-Атамания — два крыла единой Империи. Библейский пох автора Носовский Глеб Владимирович

12.3. В то же время в Европе поклонялись и самому полумесяцу, то есть без девы Марии и Иисуса на нем Не следует думать, будто османский полумесяц, как объект поклонения в Европе, всегда напрямую связан с Девой Марией и Христом. Вовсе нет. Вот, например, коллекция старинных


ГЛАВА 51. О том, как Лициний хотел строить козни самому Константину

Из книги Жизнь Константина автора Памфил Евсевий

ГЛАВА 51. О том, как Лициний хотел строить козни самому Константину Не приводя на память ни законов природы, ни клятв, ни родственной крови, ни договоров, Лициний воздвиг непримиримую войну против своего благодетеля. Константин, василевс человеколюбивейший, являя ему знаки


ГЛАВА 46. О том, что описание храма Спасителю и слово по случаю тридцатилетия Евсевий впоследствии читал самому Константину

Из книги Жизнь Константина автора Памфил Евсевий

ГЛАВА 46. О том, что описание храма Спасителю и слово по случаю тридцатилетия Евсевий впоследствии читал самому Константину Каков был этот храм Спасителя, какова была спасительная пещера, какова щедрость василевса, доказанная многочисленными его приношениями из золота,


12. Почему на обоих памятниках Н.М. Карамзину, установленных при Романовых, самому историку отведено явно второстепенное место

Из книги Жанна д’Арк, Самсон и русская история автора Носовский Глеб Владимирович

12. Почему на обоих памятниках Н.М. Карамзину, установленных при Романовых, самому историку отведено явно второстепенное место Настоящий сюжет не имеет прямого отношения к хронологии, но как характерный штрих эпохи первой половины XIX века он полезен для воссоздании


Прекрасно испытать самому

Из книги Творцы и памятники автора Яров Ромэн Ефремович

Прекрасно испытать самому Успех окрыляет. Не теряя времени, Гаккель приступил к постройке нового самолета — огромной машины с размахом крыльев в одиннадцать с половиной метров и весом более чем в полтонны. Но вот беда: на ней некому было летать. Володя Булгаков как


Услуги самому себе Российские статистики вынуждены заимствовать западные махинации

Из книги Хронические комментарии к российской истории автора Вассерман Анатолий Александрович

Услуги самому себе Российские статистики вынуждены заимствовать западные махинации Российские статистики готовятся завысить отчётность по образцу стран, всё ещё именующих себя развитыми.24-го января заместитель главы Росстата Ирина МасАкова сообщила: Россия переходит