Роли определены и распределены

Роли определены и распределены

Всем присутствовавшим на Крымской конференции было ясно, что решения, принимаемые в Ливадийском дворце, имеют огромное значение для будущего Европы и мира. Всех, кто находился там, не покидало ощущение, что в этом зале заседаний они находятся в фокусе событий истории. А она, как богиня правосудия Фемида, стоит сейчас вот тут, где-то рядышком, с весами в руках и выносит свои приговоры.

Три исторические фигуры – Сталин, Рузвельт, Черчилль – вместе обладали тогда колоссальной властью и огромным влиянием. Как много еще можно было бы решить, если бы они тогда между собой достигли необходимой степени согласия по всем вопросам и если бы справедливость полностью восторжествовала! То согласие и та справедливость, которых ожидали народы, особенно Европы.

Ни у кого не оставалось сомнений, что в считаные месяцы, а может, и недели фашистский агрессор будет повержен. Над Европой взовьется победное знамя, обагренное кровью, пролитой во имя мирного будущего всех народов. Именно так думалось каждый раз, когда мы входили в зал той исторической конференции и принимали участие в переговорах руководителей трех держав. Мы понимали, что каждое слово, сказанное ими, должно стать достоянием эпохи. По тому, к чему придут они здесь, не только составят свое мнение об этой встрече современники, но будут судить о дальновидности трех лидеров и потомки.

Не по всем вопросам тогда было достигнуто согласие. Один из них – о германских репарациях в пользу СССР – так и остался неурегулированным. Более того, позиции участников по нему разошлись радикально.

Сталин и все мы, советские представители, спрашивали себя, о чем думал американский президент и особенно английский премьер, когда обсуждался этот вопрос. Знали ли они, что если бы даже и было достигнуто соглашение о выплате Советскому Союзу 20 или 30 миллиардов долларов, то и тогда это означало бы компенсацию ничтожной доли прямого ущерба, нанесенного фашистской Германией нашей стране? Позднее такой прямой ущерб был оценен в 2600 миллиардов рублей. Да, они знали это, отдавали себе в этом отчет.

Все дело в том, что наши союзники продумали иную линию в этом вопросе и в соответствии с ней действовали. А смысл ее и состоял как раз в недопущении того, чтобы жестоко пострадавшая в войне советская экономика могла бы быстро восстановиться.

Конечно, Рузвельт вел себя в этом вопросе более тонко. Он был готов рассмотреть возможность небольшой компенсации.

Но эта компенсация по объему ему представлялась такой, что она носила бы скорее символическое значение.

При обсуждении на конференции вопроса о репарациях каждый из трех глав делегаций высказывался по нескольку раз. Меньше всех говорил президент. Сделав заявление, которое представляло известный жест в пользу Советского Союза, он тем не менее не назвал конкретных цифр, которые могли бы быть рассмотрены. Рузвельт также избегал прямой полемики с Черчиллем, а тот не желал делать даже символических намеков на возможность репараций для СССР.

Когда позиции участников по обсуждаемому вопросу стали проясняться, Сталин наклонился ко мне и вполголоса спросил:

– Как все-таки понять Рузвельта, он действительно не разделяет позиции Черчилля или это тактика?

Вопрос нелегкий. Я дал такой ответ:

– Разница между ними есть, но настораживает то, что президент уж очень корректен в отношении премьер-министра Англии. А ведь он с соблюдением той же корректности мог бы и поднажать на Черчилля, чего, однако, не делал. Едва ли это случайно.

Моя оценка, видимо, не расходилась с мнением Сталина. Когда участники заседания уже покидали зал заседаний, Сталин, поднимаясь со стула, негромко, как бы сам себе, сказал:

– Не исключено, что США и Англия распределили роли между собой.

В последующем – на конференции в Потсдаме – справедливость этого предположения подтвердилась. Там не только англичане, но и американцы не желали обсуждать вопрос о репарациях серьезно. Советский Союз встретил тогда сопротивление со стороны обеих держав. В такой совместной позиции нашел отражение жесткий подход Черчилля, проявленный им в Крыму.

Правда, на Потсдамской конференции был уже не Рузвельт, а Трумэн. Но едва ли недостаточно категоричные высказывания президента США в Ялте создавали неудобства для его преемника в Потсдаме.

Позиция Черчилля также была взята на вооружение лейбористским правительством, пришедшим в Англии к власти во время работы Потсдамской конференции. Между прочим, до этого лидеры лейбористов – Эттли и Бевин – произносили немало добрых слов по адресу Советского Союза, говорили о гибели его людей и материальных потерях, понесенных им в войне. В Потсдаме же они – новые премьер и министр иностранных дел Англии – на такие слова более чем скупились. Лексикон становился иным. Уже подули холодные ветры, они дошли и до Потсдама.