Разговор в СССР в августе 1991-го

Разговор в СССР в августе 1991-го

— Так что там с Украиной, какие разъяснения?

— Олег Румянцев выступает с речами о предателях, которые отделением ударили в спину демократии.

— Заявка «кто не с нами, тот против нас» на полном ходу — кто 19 августа не присоединился к Белому дому, тот сам соучастник путча. Почти шекспировский театр, потрясающе. Чем больше люди могут, тем они глупей. Не знаю, может быть, люди уже обречены? Наше гигантское пространство сгибает человека, и этот человек либо встанет еще раз, либо окажется между властью и смертью, в которой он опять вынужден будет погибать или убивать сам.

Таково мое глубочайшее убеждение. Все, что я знаю об этой земле, меня к нему склоняет. Это неумолимое правило в силу обстоятельств приобрело неслыханную скорость.

Перезревший процесс, имеющий глубоко планетарные основания, с входом в XXI век. Если одной строчкой отреферировать русскую историю: в пространстве России личность не может уцелеть — победит пространство либо личность. Погибая, личность может быть услышана на весь мир, оставив глубочайшую отметку в духовной летописи людей. И уйдет в землю, как она уходила. Уйдет раньше или уйдет позже. До нас уходили, при нас уходили, это мы еще… недозакопанные.

Мир в ужасе от двух вещей: наших ракет и наших беженцев. Если мы не смеем применить армию для усмирения Гамсахурдии, то взорвать земной шар невзначай еще можем.

Самое страшное, что я вижу, — это радостные лица неглупых людей, которые твердят, что «у нас революция». Только этого не хватало! На земном шаре больше не может быть продуктивной революции. Сегодня задача в том, как революции избежать.

У революции свои неписаные законы, которые она с неотвратимой силой вершит. Русская революция все творит явочным порядком, а после берет вождей за шкирку: пиши декрет! Пиши указ! Пиши Конституцию! Других революций не бывает — иначе это не революция. И Ельцин действительно поступает по революционным правилам. Я не знаю, что за идиот в окружении подсказывает ему территориальные претензии и цены на тюменскую нефть, только они действуют по правилам революции. Но время революций прошло. И у нас тут не революция.

— Ты сам себе противоречишь. Сказавши А, скажи Б: власти нельзя давать вытирать о себя ноги. Нельзя ее дать растолочь в пыль, как мы видим сейчас.

— Но сейчас речь вообще не о власти. Сохранится советское евразийское пространство на ненасильственной, а стало быть, невластной основе? И в какой государственной форме? Потому что на властной основе без насилия здесь нельзя, причем насилия крайнего. Я это формулирую так телеграфно, поскольку годами над этим думал и давно к этому пришел.

— А государство? Ты же различаешь власть и государство.

— Но государства здесь не было и нет. Государство там, где есть общество.

— Тогда у нас непременно возобновится господство, в иной униформе. Разве не видишь, что происходит в Москве?

— Повсюду это происходит, в каждой союзной республике.

— Не могу оценить Туркмении, а в Москве вижу воскрешение и обновление власти, в паре с народом. А слияние народа с властью и есть то, что исключает государство.

— То, что творит Гаврила Попов, мне бы в голову не пришло. Зачем этот грабеж Старой площади, зачем скоропалительные переезды в новые кабинеты? Только чтобы поддержать эйфорию успеха и на бирже борьбы заполучить больше капитала, чем Собчак? Все-таки интеллигенция защищала Белый дом, зачем нам здание ЦК? Где набрать столько новых людей, чтоб рассовать во все эти комнаты?

Однако в планетарном смысле слава богу, чтоб это совершилось быстро и без превеликой крови. Вот моя программа-минимум. Кроме события, взорвавшего Россию, еще большее событие в том, что Москва отступила. И на базе игры выкристаллизовалось соглашение. Республики стали странными полугосударствами. Не будет одинаковой политической и общественной постройки. Не может быть унитарности, им уже никогда этого не добиться. Никто не экспортирует во все эти страны ни европейскую, ни какую угодно единую модель — они станут разными. И дать этому процессу некровавый ход еще можно.

— Ты столько лет потратил, чтобы опознать в русской истории маятник власти, сжимающийся до размеров Кремля, чтобы потом снова размахнуться на полпланеты. То, что я вижу сегодня, это он, несомненно.

— Я уже начал писать про это. Распространиться, чтоб развернуться затем во всю заключенную ширь. Но спросим себя: не пожирает ли каждый раз эта ширь исходный пятачок? Вот мой вопрос. А исходный пятачок — это Белый дом с интеллигентами, которые там собрались. Этот пятачок не развернуть в пространстве!

— Зато есть восставший Центр и новый пожиратель пространств, Борис Николаевич. Теперь, развалив Союз, он выступает в роли собирателя власти, а не раздатчика, как вчера. Он обменял все на абсолютную московскую власть. Я не говорю, что он плох, но такова заданная ему сценарием русской власти роль.

— Альтернатива есть. Она может состояться или нет, но только внутри процесса суверенизации. Ни в чем другом альтернативы не найти. Может, я утопист, но считаю, что внутри РСФСР процесс уравновесит только суверенизация русских территорий. Единственное, что может выровнять процесс, — регионал-федерализм. Когда будет Дальневосточная республика, Сибирские республики, Республика Большой Урал.

Чему на деле надо бы удивляться? Удивляться надо тому, что Союз держался столько десятилетий. Какой же прессинг, какая инерция и какая вовлеченность рядового советского человека во все дали Союзу продержаться столько лет.

Чем держалась советская цивилизация? Она нечто давала каждому втянутому в процесс, разным по-разному. Кому возможность подняться наверх и вкусить, кому из националов возможность что-то получить. И только под конец стала у всех отнимать. Теперь кажется, что вся советская история один только геноцид. А самогеноцид? Самогеноцид — особый русский тип геноцида.

Я знаю только, что обновить идею человечества уже нельзя. То была потрясающая идея — аэволюционное породнение всех, не подчиненное эволюции Homo sapiens. Претворяющего тот вид в состояние, по отношению к которому все различия не более чем варианты братства. Но эта идея израсходовала себя. Она создала Мир, где мы живем, — страшный Мир, где жить мы больше не сможем. Но то был великий Мир. Читайте Брэдбери — наша марсианская цивилизация достигла высот, она породила гениев. Она дала Гауди. Она дала музыку, какой никогда, может быть, Вселенная не услышит больше. И она же сделала Мир таким страшным, где нельзя жить. Самым великим и самым страшным. Мы сделали свое дело, другая идея идет нам на смену… А может быть, на смену вообще не нужна идея? Может быть, жить надо так, как живут испанцы?