Будни власти, или к вопросу о специфике средневековых преобразований

Будни власти, или к вопросу о специфике

средневековых преобразований

Сам термин «бюрократия» применительно к эпохе Московского царства носит дискуссионный характер: некоторые современные историки оспаривают его уместность в этом контексте. Так, П. В. Седов в изданном недавно капитальном труде отрицает бюрократизацию управления в России XVII в. По его мнению, исполнение государственных обязанностей в ту эпоху сохраняло характер личных поручений, что отличало московские приказы от учреждений Нового времени; перестановки в приказах были продиктованы не стремлением более четко разграничить их функции, а являлись следствием борьбы придворных группировок, отражением возвышения или падения влиятельных бояр[2156].

Безусловно, приказная система XVI–XVII вв. была очень далека от идеальной бюрократии (в том смысле, как ее понимал Макс Вебер)[2157], но то же самое можно сказать в отношении любого европейского государства того времени: Московия вовсе не являлась в этом плане исключением. Министры французского или английского короля в XVII в. были не просто чиновниками высокого ранга, они были в первую очередь придворными, облеченными доверием своего монарха. Как показано в работах Ш. Кеттеринг, У. Бейка и других исследователей, управление Францией времен Людовика XIV во многом опиралось на небюрократические методы, включая неформальное покровительство, использование сетей клиентелы и т. п.[2158]

Но бюрократизация управления — это не состояние, а процесс. Отрицать наличие этого процесса в России в длительной временной перспективе (с конца XV до Петровской эпохи и далее — по XIX в. включительно) невозможно. Велико различие между боярами XVI в. — аристократами и воинами, с одной стороны, и боярами XVII в. — приказными судьями, с другой. Несомненен и количественный рост «крапивного семени» — дьяков и подьячих: так, по подсчетам А. А. Зимина, за первую треть XVI в. известен 121 чел., носивший чин дьяка или подьячего[2159]; в 1534–1548 гг., как показано в данной книге, это число достигает 157 чел., но лишь 33 из них упоминаются одновременно (в январском списке 1547 г.). Зато в 1588/89 г., как установил А. П. Павлов, дьяков было уже около 70 чел., а в 1604 г. — свыше 80 чел.[2160] В 90-е гг. XVII в., согласно приведенным Н. Ф. Демидовой данным, в стране насчитывалось 4657 приказных людей — дьяков и подьячих[2161].

Главное в процессе бюрократизации — формирование профессиональной группы управленцев, сосредотачивающей в своих руках административно-распорядительные функции. В изучаемую в данной книге эпоху это определение в первую очередь относится к дьякам и казначеям, в меньшей степени — к дворецким, которые, как правило, продолжали нести ратную службу и для которых дворечество было лишь этапом в карьере, ступенькой на пути к желанному думному чину.

Как показало проведенное исследование, административно-хозяйственная сфера обладала определенной долей автономии по отношению к носителю верховной власти и придворной элите. Этим обстоятельством, на мой взгляд, объясняется тот факт, что «корабль» государственного управления не пошел ко дну во время «дворцовых бурь», бушевавших в 30–40-е гг. XVI в. Полагаю, что данное наблюдение с определенными коррективами может быть распространено и на другие эпохи дворцовых переворотов, будь то 80-е гг. XVII в. или вторая четверть XVIII в.

Одним из следствий этой относительной самостоятельности приказного аппарата было то, что логика и последовательность административных преобразований, проводимых в стране в XVI в., мало зависели и от личности монарха, и от того, какая именно группировка знати господствовала в тот или иной момент при дворе. Как я старался показать в заключительной главе этой книги, введение губных старост и иных выборных органов для сыска разбойников в конце 1530-х гг. было лишь одной из мер — зачастую непоследовательных и плохо согласованных друг с другом, — предпринимавшихся центральной властью на протяжении конца XV — первой половины XVI в. и направленных на обуздание преступности. В итоге хронологические рамки так называемой губной реформы остаются размытыми, а ее изначальные цели и масштабы проведения дают простор для самых различных предположений.

Но сказанное о губной реформе в значительной мере справедливо и в отношении ряда других преобразований в России XVI в.[2162] Так, не утихают споры о земской реформе: этапах ее проведения, степени завершенности, специфике осуществления в разных регионах страны[2163]. И вот уже более двухсот лет продолжается дискуссия о дате царского указа, положившего, по мнению многих ученых, начало крепостному праву в России[2164].

Очевидно, нам предстоит переосмыслить логику и ход преобразований XVI–XVII вв. Как были возможны перемены в позднесредневековом обществе, сознательно ориентированном на сохранение «старины» и настороженно относившемся к любым нововведениям? И подходит ли для описания преобразований той эпохи термин «реформы», взятый из лексикона XIX–XX вв.?[2165]

Подобные вопросы предполагают особое внимание к политической культуре изучаемой эпохи, т. е. к принятым тогда неписаным нормам поведения, категориям и ценностям.

Дальнейший прогресс в исследовании политической истории России возможен также, на мой взгляд, на путях исследования разнообразных практик властвования, административных будней, о которых немало говорилось в этой книге.

Наконец, большие перспективы открывает изучение символики власти — области исследований, в которой специалисты по истории западноевропейского Средневековья достигли к настоящему времени впечатляющих успехов[2166].