4. Тифлисская семинария

4. Тифлисская семинария

Прежде чем непосредственно перейти к семинарскому периоду жизни Сталина, роли, которую он сыграл в формировании его политических взглядов и убеждений, а в конечном счете в определении его дальнейшего жизненного пути, следует хотя бы в самом общем виде осветить вопрос о содержании семинарского образования, объеме и уровне знаний, получаемых семинаристами, об основных особенностях, которыми характеризовалась система этого довольно распространенного в то время вида образования в России. Духовные семинарии представляли собой средне-духовные учебные заведения. Они сыграли важную роль в интеллектуальном и нравственном развитии страны, в процесс приобщения народа к знаниям, в становлении самой системы среднего образования. Значительна роль семинарий и в такой сфере, как возникновение и развитие революционного движения, возникновение и рост бунтарских настроений в молодежной среде. Духовное образование, прежде всего среднее, было относительно доступным, что имело существенное, даже первостепенное значение для малосостоятельных сословий России. Что касается образовательного уровня семинаристов по окончании полного семинарского курса, то он в целом соответствовал гимназическому уровню. Если образовательный уровень «среднего» гимназиста и «среднего» семинариста был примерно одинаков, то по общему развитию семинаристы не только не уступали гимназистам, но и превосходили их. Выпускник семинарии после проверочного испытания мог поступить на любой факультет университета[139].

Содержательный элемент образования в семинарии состоял из преподавания богословских дисциплин и общеобразовательных, примерно тех же самых, что и в обычных гимназиях. Приоритет, естественно, отдавался богословским предметам. В основу общего образования было положено изучение классических языков и математики, причем за первые четыре года обучения (а в семинарии был шестилетний курс) учащиеся проходили гимназический курс (с добавлением некоторых богословских дисциплин), а два последних года посвящались преимущественно освоению богословских дисциплин.

Большую часть семинаристов составляли те, кто содержался на полном казенном обеспечении — так называемые казеннокоштные. Административно-преподавательская система семинарии имела следующую иерархию: во главе семинарии стоял ректор, затем шли инспектор, помощник инспектора, преподаватели обязательных предметов, надзиратели и прочие должностные лица (духовенство, экономы и т. п.).

Особо следует сказать о повседневной жизни воспитанников семинарии. Она проходила под строгим надзором: запрещалось самовольно отлучаться из семинарии, участвовать в публичных чествованиях общественных деятелей, посещать театры, собирать сходки, читать «неблагонадежную» литературу, а под ней на практике подразумевались почти все периодические издания. Интерес к такого рода литературе увеличивался хотя бы в силу самого факта запрета (по пресловутой формуле — запретный плод сладок). Характерно в этом смысле признание главы Синода (высшего церковного органа России) К.П. Победоносцева: «Нередко случалось, — констатировал Победоносцев в 1890 г., — что то же развращающее чтение, которое запретным своим свойством привлекало воспитанников, составляло в то же время любимую духовную пищу… у самих начальников и преподавателей»[140].

Репрессивные меры администрации семинарий, такие как прекращение или сокращение выписки периодики, всякого рода запреты приводили к тому, что учащиеся заводили тайную библиотеку, начинали издавать рукописный журнал; несмотря на преследования, такие «кружки самообразования» возрождались каждые несколько лет. Их руководителей (по признанию администрации, самых способных и прилежных семинаристов) исключали из учебных заведений, высылали на родину, отдавали под надзор полиции[141].

Политика религиозных властей вела и к иным тяжелым последствиям: принудительная церковность, насаждаемая в духовной школе посредством обязательного посещения богослужений, участия в церковном пении и чтении, давала, как правило, обратный эффект. «Нельзя молиться по приказу, из-под палки, в продолжение четырех часов, — писал преподаватель семинарии. — Воспитанник стоит и проклинает все. Я никогда нигде не слышал более страшных проклятий, чем за семинарской службой». Озлобление учащихся обращалось не только против учебных начальников и церкви, но и против всего государственного порядка в целом, о чем говорили непрерывные волнения в семинариях. Глава Синода отмечал в 1890 г., что почти во всех делах о политических заговорах было зафиксировано участие семинаристов[142].

Существовавшая система довольно суровых наказаний за нарушение внутреннего распорядка семинарской жизни (а она включала в себя такие меры, как внушение, выговор, водворение на несколько дней в карцер и, наконец, исключение из семинарии с правом обратного поступления в семинарию или без такового) не только не могла устранить недовольство семинаристов, но, напротив, часто вела к усилению их недовольства, рождала еще более энергичный протест. С известной долей упрощения можно утверждать, что духовные семинарии в Российской империи играли двоякую роль: кузницы духовных пастырей и кузницы кадров для революционной деятельности. Достаточно сказать, что выходцами их духовных семинарий были такие масштабные фигуры русской национальной и революционной мысли, как Н.Г. Чернышевский, Н.А. Добролюбов, под мощным воздействием идей которых формировались взгляды многих будущих революционеров.

Обрисованная в самых общих чертах картина семинарского образования в России и обстановка, царившая в семинариях, в той или иной степени свойственны были всей семинарской системе, в том числе и Тифлисской православной духовной семинарии. Разумеется, в каждой из них были свои особенности, порожденные местными условиями, была своя история, свои герои и свой собственный мартиролог.

Тифлисская семинария по примечательному стечению обстоятельств была основана в 1755 году, когда был открыт и Московский университет[143]. В каком-то смысле семинария для Грузии сыграла ту же роль, что и Московский университет для России.

Здесь нет необходимости подробно рассматривать историю этой семинарии. Но на одном весьма важном для формирования жизненного пути молодого Сталина обстоятельстве, связанном с Тифлисской семинарией, стоит остановиться особо. Речь идет о том бунтарском духе, который царил в семинарии в годы, предшествовавшие его поступлению туда и в период обучения в ней. Вне всякого сомнения, этот факт не мог не сыграть и сыграл важную роль, если не в выборе конечной жизненной цели молодого Иосифа, то уж во всяком случае в общем направлении его дальнейшего развития.

В Тифлисской семинарии еще до поступления туда Иосифа произошел поистине драматический случай, всколыхнувший всю Грузию и получивший довольно широкий отзвук даже в России. Исключительно жесткий внутренний режим, постоянная слежка за семинаристами, бесцеремонные обыски их жилых помещений и личных вещей в поисках так называемой подрывной литературы периодически приводили ко всякого рода конфликтам. Эпизодически среди семинаристов возникало недовольство, принимавшее различные формы протеста. Ответы на такие протесты были довольно стандартные — всякого рода наказания, ужесточение режима и т. п. меры. Так было, в частности, в 1873 году, когда, согласно донесению жандармского полковника своему начальству, некоторые учащиеся были замечены за чтением «недозволенной» литературы (Дарвина, Бокля, Милля, Чернышевского), а трое из учителей вели преподавание своих предметов «в либеральном духе», за что были уволены со службы и переданы в жандармерию[144].

В 1885 году при очередном обыске была обнаружена «недозволенная» литература. За этим, естественно, последовали суровые дисциплинарные санкции, в частности, ряд семинаристов, среди которых числились наиболее способные ученики, был исключен из учебного заведения. В их числе оказался и Иосиф Лагиашвили — сын священника из Горийского уезда, который потом тщетно добивался своего восстановления. В ряду этих событий был и такой драматический эпизод: один из семинаристов — Сильвестр Джибладзе (с именем которого в дальнейшем оказалось связанным вступление молодого Сталина на революционный путь) дал пощечину ректору семинарии протоирею Чудецкому, вызвав этим поступком бурное одобрение своих товарищей. За это он был исключен из семинарии, осужден на три года штрафной военной службы.

Позднее, в июне 1886 года доведенный до отчаяния, Лагиашвили убил ректора семинарии протоиерея Чудецкого, который отличался особым мракобесием, неприкрытой ненавистью к Грузии и ее культуре. Событие это всколыхнуло весь Тифлис. Семинария была на несколько месяцев закрыта. Начальник Тифлисского жандармского управления доносил по службе, что тифлисская семинария находится в весьма неблагоприятном положении по сравнению с другими семинариями в России, а ее учащиеся часто выказывают антирелигиозный настрой мыслей и враждебность к России. «Экзарх Грузии Питирим, ставленник Святейшего синода, с кафедральной трибуны проклял весь грузинский народ. Достойный ответ Питириму дал видный общественный прогрессивный деятель Грузии Дмитрий Кипиани. Выступление Д. Кипиани было воспринято как оскорбление Святейшего синода и самого самодержца. Петербург требовал предания суду «дерзкого» защитника грузинского народа. Д. Кипиани был осужден на трехлетнюю ссылку в Астрахань. Накануне окончания срока ссылки этот бесстрашный человек, защищавший честь своего народа, был зверски убит…»[145]

Недовольство учеников семинарии было порождено многими причинами. Прежде всего режимом, который царил в ней, непрерывной слежкой, издевательствами, которым подвергались учащиеся. К этому присовокуплялись и более серьезные мотивы, связанные с растущим недовольством в связи с ущемлением чувства национального достоинства, бесцеремонным процессом русификации не только самого преподавания, но и по существу всех основных сфер духовной жизни Грузии. Постепенно намечались и вызревали элементы и социального протеста как отражения общего для тогдашней Грузии компонента общественного развития. Можно сказать, что общественная атмосфера, царившая в Грузии в тот период, формировалась под непосредственным воздействием таких факторов, как национальный вопрос, или иначе говоря, рост национального самосознания; социальный вопрос и связанные с ним проблемы; комплекс проблем национально-культурного порядка; критика царизма с позиций либерального демократизма. Вообще все эти процессы развивались на самобытной почве Грузии, и вместе с тем они какой-то незримой нитью постепенно связывались с общими тенденциями развития общественной жизни Российской империи в целом. На всех этих аспектах мы остановимся позднее, рассматривая процесс приобщения молодого Сталина к идеям революционной борьбы против царизма. Сейчас же хочется подчеркнуть тот момент, что все указанные выше факторы в определяющей степени отразились на выборе жизненного пути молодого Иосифа Джугашвили.

Следует отметить, что буквально за несколько месяцев до его поступления в семинарию — в декабре 1893 года — там состоялась довольно мощная забастовка учащихся, о которой жандармский генерал Янковский информировал свое начальство в Петербурге. По его информации, учащиеся требовали увольнения некоторых преподавателей и введения преподавания грузинской литературы. Экзарх Грузии провел целый день в семинарии, стремясь убедить учеников отказаться от забастовки. Его усилия не принесли результата. Тогда ректор семинарии обратился за помощью к полиции. Семинария была закрыта, а ученики отправлены по домам. Общественность Тифлиса была возбуждена и расценивала такие акции как проявление несправедливости. Учащиеся, перед тем как покинуть семинарию, давали клятву солидарности друг с другом.

Суровые репрессии не заставили себя ждать; 87 учеников были исключены из семинарии, в их числе Ладо Кецховели (в дальнейшем один из тех, кто оказал на молодого Иосифа огромное влияние в плане вступления его на революционный путь), М. Цхакая — видный в дальнейшем деятель партии большевиков и один из близких соратников В.И. Ленина[146]. 23 из них даже было запрещено проживание в Тифлисе.

Один из западных биографов Сталина И. Дойчер пишет: «Когда пятнадцатилетний Джугашвили появился в семинарии, эхо последней забастовки было еще очень свежим. Учащиеся наверняка должны были обсуждать это событие и комментировать исключение 87 своих товарищей, и новичок мог только симпатизировать требованию, чтобы его родная литература преподавалась в семинарии. Таким образом, с самого начала он был заражен политическим брожением»[147]. Есть все основания согласиться с такой оценкой, поскольку она верно отражает обстановку, в которой юный Джугашвили начал этот свой, можно сказать, определяющий этап жизненного пути.

В официальной биографической хронике, которая помещалась в каждом томе сочинений Сталина, издававшихся при его жизни, сообщается, что 2 сентября 1894 года он поступает в первый класс Тифлисской духовной семинарии. Для поступления в семинарию ему необходимо было сдать приемные экзамены, которые он, по свидетельству современников, сдал блестяще. Факт поступления в семинарию отражен и в «Духовном Вестнике грузинского экзархата» от 1 января 1895 года, где сообщалось, что в числе других 18 ребят Иосиф Джугашвили был зачислен в первый класс в качестве полупансионера, т. е. не на полный казенный счет[148]. Его матери, очевидно, пришлось доплачивать какую-то сумму денег за его пребывание в семинарии. Впоследствии вопрос об оплате учебы в семинарии всплыл в качестве одной из версий при рассмотрении причин исключения Сталина из духовной семинарии.

Документальные свидетельства, в том числе и официальные архивные документы, которыми располагают биографы Сталина, дают вполне определенное представление о том, как молодой Иосиф учился в семинарии. В первые два года он занимался прилежно и был одним из лучших учеников своего класса, хотя не самым лучшим, как это было в период его обучения в Горийском духовном училище. При наличии незаурядных природных данных, блестящей памяти и целеустремленности, отличавшими его, тот факт, что он не стал первым в своем классе, объясняется, видимо, иными причинами. Скорее всего главную роль сыграл здесь, выражаясь современным языком, некоторый пересмотр обычной шкалы жизненных ценностей. Другими словами, овладение семинарской программой, освоение преподававшихся предметов перестало для него быть главной целью на данном отрезке жизненного пути. Как свидетельствовали его соученики, Иосиф перестал уделять внимание урокам, учился на тройки — лишь бы сдать экзамены. Он не терял времени и энергии на усвоение легенд из священного писания и уже с первого класса начал интересоваться светской литературой, общественно-экономическими вопросами. Из предметов, преподававшихся в семинарии, молодой Сталин особенно любил гражданскую историю и логику, по которым у него неизменно были отличные отметки. По остальным предметам он готовился в конце года, к экзаменам[149]. Его соученики отмечали, что Сосо увлекался исторической литературой, в первую голову историей великой французской революции, революции 1848 года, парижской коммуны, историей России. Автор книги о молодом Сталине Э. Смит, в свою очередь, пишет, что Иосиф-семинарист изучает произведения Гюго и Бальзака, Дарвина и Теккерея, Фейербаха и Спинозы, хотя, видимо, и не в таком объеме, как утверждают советские источники о его семинарской жизни[150].

В целом складывается такая картина: особого прилежания к занятиям в семинарии Иосиф не проявлял, рамки семинарской программы его не удовлетворяли, он всячески стремился выйти за ее жесткие пределы. Определенная апатия к учебе была своеобразным выражением более глубокого общего недовольства, зревшего в душе Иосифа-семинариста.

Учеба в семинарии стала для него важным этапом в овладении русским языком, открывавшим широкие горизонты познания мира. И хотя некоторые апологетически настроенные в отношении Сталина биографы делают особый акцент на том, что он в это время уже чуть ли не в совершенстве овладел русским языком, такое утверждение, на мой взгляд, едва ли соответствует действительности.

Конечно, молодой Иосиф проявлял незаурядные способности и в овладении русским языком, который фактически стал для него родным. Но это произошло не в период его обучения в семинарии, а значительно позже. На семинарские же годы как раз и приходится время интенсивной работы над русским языком. О весьма высоком, но отнюдь не совершенном уровне его знаний русского языка свидетельствует один из подлинных архивных документов, а именно его собственноручное объяснение в адрес ректора семинарии в связи с пропуском занятий. Приводим это объяснение полностью:

«О. Инспектор!

Я не осмелился бы писать Вам письмо, но долг — избавить Вас от недоразумений на щет неисполнения мною данного Вам слова — возвратиться в семинарию в понедельник — обязывает меня решиться на это.

Вот моя история. Я прибыл в Гори в воскресение. Оказывается умерший завещал похоронить его вместе с отцом в ближайшей деревне — Свенеты. В понедельник перевезли туда умершего, а во вторник похоронили. Я решился было возвратиться во вторник ночью, но вот обстоятельства, связывающая руки самому сильному в каком бы отношении ни было человеку: так много потерпевшая от холодной судьбы мать умершаго со слезами умоляет меня «быть ея сыном хоть на неделью».

Никак не могу устоять при виде плачущей матери и, надеюсь простете, решился тут остаться, тем более, что в среду отпускаете желающих.

Воспитан. И. Джугашвили.»[151]

Молодой Сталин проучился в Тифлисской семинарии неполных пять лет. За это время он изучал наряду с богословскими предметами также общеобразовательные, к которым у него был большой интерес. В семинарии изучались русский язык, литература, математика, логика, гражданская история, греческий и латинский языки. В воспоминаниях современников и в других архивных документах не зафиксирован достаточно определенно его интерес к богословским наукам. Однако априори можно утверждать, что он как один из примерных семинаристов достаточно хорошо овладел соответствующими богословскими дисциплинами. Без этого вообще его пребывание в семинарии было бы немыслимо.

Вместе с тем нет и фактов, которые бы говорили в пользу того, что юный Иосиф проявлял особое рвение в овладении богословскими предметами и в отправлении всякого рода религиозных обрядов. При той косности и муштре, а также казенщине, сопровождавшей религиозные службы, трудно было ожидать особого рвения. Мы уже вскользь касались вопроса о религиозном факторе в формировании мировоззрения молодого Сталина. Здесь хотелось бы остановиться на одном любопытном моменте. После крушения Советского Союза некоторые патриотически настроенные круги православной русской церкви и вообще патриоты — оппоненты «демократов», поборники самобытного пути исторического развития России стали довольно активно выдвигать и обосновывать ту точку зрения, что Сталин был якобы внутренне верующим человеком, несмотря на все те жесткие репрессии, которым была подвергнута церковь в период его нахождения у власти. Приведем здесь высказывание отца Дмитрия Дудко — известного современного церковного писателя и проповедника. Он ссылается на мысль, высказанную русским философом Н. Бердяевым, о том, что атеизм — это дверь к Богу с черного хода, и далее развивает ее применительно к вопросу о вере Сталина в Бога. «Сталин с внешней стороны атеист, — замечает он, — но на самом дело он верующий человек… Не случайно в Русской православной Церкви ему пропели, когда он умер, даже вечную память, так случайно не могло произойти в самое «безбожное» время. Не случайно он и учился в Духовной Семинарии, хотя и потерял там веру, но чтоб по-настоящему ее приобрести. А мы этого не понимаем…»[152]

Я здесь лишь пунктиром обозначил такую сложную и значительную проблему, как отношение Сталина к религии и Богу. Она требует специального исследования, которое выходит за рамки целей, поставленных в данной работе. Здесь же хотелось оттенить одно существенное обстоятельство, постоянно привлекающее внимание всех, кто пишет о Сталине. Речь идет о влиянии духовного образования, полученного им, на склад его мышления и особенно на манеру выражения своих мыслей. Каждому, кто знакомится с его статьями и речами, сразу же бросается в глаза весьма своеобразная речевая стилистика и манера аргументации. Они, бесспорно, несут на себе печать глубокого воздействия стиля изложения, присущего многим богословским сочинениям. Здесь влияние Горийского духовного училища и Тифлисской духовной семинарии видно, как говорится, даже невооруженным глазом.

Приведем в связи с этим мнение доктора философских наук, профессора Петербургского университета А.Л. Вассоевича:

«И.В. Сталин получил духовное образование, и можно не сомневаться, что его особенности повлияли и на систему доказательств в сталинских трудах, и на стилистику сталинских выступлений. Один из лучших образцов церковного красноречия (который легко обнаружить, например, в творениях Иоанна Златоуста) состоит в риторическом приеме многократного повторения нескольких ключевых словосочетаний. Этот прием был взят на вооружение воспитанником Горийского духовного училища и Тифлисской духовной семинарии И.В. Сталиным при подготовке своих политических выступлений. Великий революционер прекрасно осознавал сильнейшее психологическое воздействие излюбленной им риторической фигуры… Собрание его сочинений убеждает читателя в том, что излюбленному приему И.В. Сталин оставался верен вплоть до последних лет жизни. Через четыре с лишним десятилетия после смерти «отца народов», задумываясь над истоками прежде всего психологических побед, которые И.В. Сталин всякий раз одерживал над деятелями троцкистской оппозиции, нельзя сбрасывать со счета и того, что бурливое и цветастое революционное красноречие Льва Троцкого в конечном счете оказывалось менее эффективным, чем сталинская риторическая манера многократных повторов. Заимствованная из церковного красноречия и обращенная к населению страны, которая еще недавно была православной, эта манера оказывалась более близкой и понятной также для большинства вышедших из простонародья членов большевистской партии»[153].

Оппоненты Сталина старательно акцентируют на данном моменте свое внимание и упрекают его в догматизме, схематизме и риторичности, свойственными языку религиозных проповедей и наставлений. Внешне это выглядит действительно так, хотя в самой такой манере, на мой взгляд, как и в любой другой, нет ничего зазорного и предосудительного. Примеров религиозно окрашенных, если можно так сказать, оборотов сталинской речи достаточно много. Стоит только вспомнить его знаменитое выступление по радио 3 июля 1941 года с вошедшим чуть ли не в поговорку обращением «Братья и сестры!», а также известную клятву выполнить заветы Ленина, произнесенную 26 января 1924 года, в которой рефреном звучал такой оборот: «Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам… Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь!» и т. д.

Стилистическая окраска такого рода приемов, а также постоянно использовавшиеся им образцы риторических вопросов, адресованных как бы к самому себе, а также в первую очередь к слушателям, и соответствующих ответов на них, и многие другие ораторско-литературные особенности его устной и письменной речи — все это несет на себе зримую печать образования, полученного им в духовных учебных заведениях. В этом контексте, конечно, особое влияние на него оказал Катехизис, в котором основы религиозной веры излагаются в форме вопросов и ответов на них.

Можно, конечно, иронизировать на этот счет, к чему охотно прибегали в прошлом и прибегают в наше время критики Сталина. Однако в подобных методах есть и свои, причем немалые, достоинства. Весь строй проповедей церковного характера в силу своей предметной сущности требовал простоты и ясности языковых средств, четкости и предельной доходчивости в изложении мыслей[154]. Некоторые биографы Сталина подчеркивают, что такой строй речи Сталина был обусловлен необходимостью того, чтобы его понимали все — и образованные, и необразованные, даже малограмотные люди. Чтобы его понимали в такой огромной стране, каким был Советский Союз, от западных окраин до Тихого океана. И в таком объяснении, помимо зримого влияния церковного образования, полученного Сталиным, содержится рациональное зерно. Кроме всего прочего, такой речевой стиль характеризует Сталина как человека, крайне критически относившегося к различным «красивостям» речи, к чему так часто, в меру и не в меру, прибегали деятели революционного движения в то время. Ясность речи отражает ясность мысли, простота изложения мысли свидетельствует о том, что мысль продумана, осмыслена и нашла свое адекватное выражение.

Сказанное выше касается, строго говоря, сугубо внешней стороны его семинарского образования. Если же вести речь о содержательной стороне дела, то, видимо, общий круг его знаний не по богословским, а по светским предметам, в общем соответствовал уровню гимназического курса. Этот уровень в старой России, как оценивают и современные специалисты по образованию, был довольно приличным. Рискуя повториться, снова напомню, что дочь Сталина С. Аллилуева в своих воспоминаниях особо подчеркивала, что отец «греческий помнил и в старости»[155].

Здесь следует специально отметить, что во всем письменном наследии Сталина, а также в его речах мы ни разу не встретим даже малейшего намека на знание греческого языка, не говоря уже о латинском, который он также изучал. А при той чуть ли не феноменальной памяти, о которой пишут почти все, кто с ним соприкасался, можно с полным основанием предположить, что словарный состав иностранных языков, в данном случае греческого и латинского, был ему в определенном объеме знаком достаточно хорошо. Однако следов использования этих языков в его произведениях мы не находим. О причинах этого можно лишь строить различные предположения. Одна из них такая: в начальный период деятельности Сталина знание латинского и греческого языков на гимназическом уровне было явлением настолько банальным, что никому просто не приходило в голову демонстрировать эти знания, хотя в работах Ленина, Троцкого, Бухарина и других деятелей большевистской партии часто встречаются латинские крылатые слова и изречения[156].

На эти моменты я обращаю внимание отнюдь не из желания отметить у Сталина какие-то особые лингвистические дарования, которых у него, вполне возможно, и не было. А только лишь для того, чтобы оттенить его спокойную реакцию и выдержку, когда в дальнейшем в период острой политической борьбы его оппоненты, в особенности Троцкий, изощренно изгалялись над тем, что он не владеет иностранными языками. Порой стремление уязвить Сталина «по этому пункту» обретало какой-то поистине анекдотический и смехотворный характер. Как будто знание иностранных языков является непременным атрибутом, обязательным для политического руководителя. Никто не спорит, что иностранный язык является, по словам К. Маркса, орудием в жизненной борьбе. Знание иностранных языков расширяет возможности любого политического деятеля, раздвигает его общий кругозор, но оно не способно из мелкотравчатого политика сделать крупного политического деятеля.

Данное отступление от непосредственного предмета рассмотрения продиктовано тем, что в политической биографии Сталина, в истории всей его деятельности как политической фигуры указанное выше обстоятельство порой обретало значение, далеко выходившее за рамки чисто образовательной проблемы. Многие его политические концепции стратегического масштаба ставились под сомнение по причинам якобы «национальной» ограниченности, проистекавшей, в частности, из-за незнания иностранных языков. Подобные «аргументы» не выдерживают серьезной критики.

Но вернемся к вопросу о том, что дала молодому Иосифу духовная семинария, какой след оставила она в его характере и как она повлияла на выбор главных жизненных целей. Понятно, что дать исчерпывающие ответы на все эти важные, можно сказать, ключевые вопросы его жизненного пути на этапе формирования молодого Сталина как личности, совсем нелегко. И трудность объясняется не только относительной скудностью фактических материалов, но и тем, что сам Сталин, как это ни покажется странным, в дальнейшем, во все периоды своей деятельности, почти не затрагивал эти вопросы. Имеются скупые факты, касающиеся времени обучения в семинарии, которые, скорее всего со слов отца, приводит его дочь в своих книгах. Эти свидетельства представляются вполне достоверными. Чего, однако, нельзя в полной мере сказать о свидетельствах, опубликованных при жизни Сталина, где авторами выступают его соученики по семинарии и сподвижники по раннему периоду его революционной деятельности. В своем подавляющем большинстве они выдержаны в откровенно апологетическом ключе, и уже в силу этого вызывают серьезные сомнения. Впрочем, полностью отвергать их тоже нет достаточных оснований, поскольку некоторые из них в той или иной степени подтверждаются некоторыми независимыми источниками. Поэтому, очевидно, на эти свидетельства также можно опираться, отдавая себе отчет в том, что они требуют критической оценки.

В качестве вполне достоверного факта можно констатировать, что молодой Сталин проявлял большой интерес к чтению как художественной, так и научно-популярной литературы. Богословские науки, в особенности Старый и Новый завет, он, конечно, знал уже в силу самого своего обучения в духовных учебных заведениях, того большого внимания, которое уделялось там их усвоению.

В семинарии, продолжая традиции, заложенные в Горийском училище, Иосиф увлекается чтением произведений русской классической литературы. Правда, уже четко обозначился и определенный крен в сторону произведений критического реализма. Он читает сочинения Щедрина («Господа Головлевы»), Гоголя («Мертвые души»), Эркмана-Шатриана — «История одного крестьянина», роман Теккерея «Ярмарка тщеславия» в двух томах (в то время он был переведен как «Базар житейской суеты») и много других книг. С детства Сталин хорошо знал грузинских писателей, любил произведения Ш. Руставели, И. Чавчавадзе, В. Пшавела. Особо следует сказать о том, что, увлекаясь литературой, Сталин в период учебы в Тифлисской семинарии написал несколько стихотворений, которые очень понравились Илье Чавчавадзе, — достаточно отметить, что они помещались в газете «Иверия», которую редактировал Чавчавадзе, на первой странице, на видном месте. (Г. Паркадзе. Из воспоминаний о нелегальных сталинских кружках. «Заря Востока» № 46 от 26 февраля 1939 г.)

В июне — декабре 1895 года на страницах «Иверии» за подписью И. Дж-швили (И. Джугашвили), а затем — Сосесло (уменьшительное от имени Иосиф), было напечатано пять стихотворений Сталина. Из них одно является посвящением писателю Рафаэлу Эристави, другое называется — «Луне», а остальные не озаглавлены.

Стихотворения молодого Сталина обратили на себя внимание. В 1901 году грузинский общественный деятель М. Келенджеридзе, составивший пособие по теории словесности, поместил в книге среди лучших образцов грузинской классической литературы стихотворение за подписью — Сосело.

В 1907 году тот же М. Келенджеридзе составил и издал «Грузинскую хрестоматию или сборник лучших образцов грузинской словесности» (т. I), в которой на 43-й с границе помещено стихотворение Иосифа Сталина, посвященное Р. Эристави. Шестое стихотворение «Старец Ниника» было напечатано в газете «Квали» в июле 1896 года[157].

В связи с «поэтическим творчеством» молодого Сталина необходимо отметить следующее обстоятельство. В период шквальной критики Сталина и сталинизма, которая развернулась в период перестройки и после нее, некоторые высказывали сомнение в том, что указанные выше стихи принадлежат перу молодого Сталина. «Доказательством» правомерности таких сомнений послужило то, что некоторые из них были подписаны псевдонимом И. Дж-швили, который, мол, мог использовать писавший в то же время поэт Иван Джавахишвили. Как справедливо и язвительно в данном случае замечает явно критически настроенный по отношению к Сталину Р. Конвест, если псевдоним И. Дж-швили еще и можно приписать Ивану Джавахишвили, то Сосело едва ли[158]. Добавим к этому, что писать стихи, а тем более публиковать их в прессе семинарист Джугашвили не имел права, это считалось грубейшим нарушением уставных норм семинарской жизни. Поэтому у него (в отличие от И. Джавахишвили) было более чем достаточно причин использовать псевдоним.

Еще в качестве одного из аргументов в доказательство того, что молодой Иосиф не был действительным автором опубликованных стихотворений приводится то, что в дальнейшем он не писал стихов, по крайней мере нет абсолютно никаких ни прямых, ни косвенных свидетельств этого. Этот аргумент не выдерживает серьезной критики, поскольку подавляющее большинство людей, которые когда-то в юности писали стихи, в более зрелом возрасте оставляют это занятие. И ничего удивительного в этом нет: другие проблемы и другие цели выходят на первый план. Применительно к молодому Сталину подобный разворот событий представляется вполне логичным, не вызывающим особых вопросов.

Мы не будем касаться того, насколько стихи молодого Сталина значительны по своему литературному слогу и форме. Нас интересуют прежде всего те моменты, которые в связи с его поэтическими опытами помогают понять процесс его формирования как личности. И здесь, на мой взгляд, стоит отметить два обстоятельства. Первое — это развитое чувство патриотизма и национального достоинства, любовь к своей родине — Грузии, что достаточно красноречиво говорит о направлении его идейного развития. Второе — это наличие четко выраженных социальных мотивов, проглядывающих в его мироощущениях и оценках индивидуальной и общественной роли личности вообще. Эти два элемента явственно выражены в стихотворении, посвященном памяти писателя Рафаэля Эристави:

Когда крестьянской горькой долей,

Певец, ты тронут был до слез,

С тех пор немало жгучей боли

Тебе увидеть привелось.

Когда ты ликовал, взволнован

Величием своей страны,

Твои звучали песни, словно

Лились с небесной вышины.

Когда отчизной вдохновленный,

Заветных струн касался ты,

То, словно юноша влюбленный,

Ей посвящал свои мечты.

С тех пор с народом воедино

Ты связан узами любви,

И в сердце каждою грузина

Ты памятник воздвиг себе.

Певца отчизны труд упорный

Награда увенчать должна:

Уже пустило семя корни,

Теперь ты жатву пожинай.

Не зря народ тебя прославил,

Перешагнешь ты грань веков,

И пусть подобных Эристави

Страна моя растит сынов.[159]

Думается, что даже одно это стихотворение дает более или менее наглядное представление о главных устоях гражданской позиции молодого Иосифа Джугашвили. Направление его дальнейшего развития уже определилось в своих основных чертах, и жизнь лишь способствовала тому, чтобы оно проходило ускоренными темпами.

Американский автор Р. Такер, основываясь на общеизвестных фактах из биографии Сталина этого периода, пишет: «Когда четырнадцатилетний Джугашвили в августе 1894 г. вошел в каменное 3-этажное здание Тифлисской духовной семинарии, он оказался в мире, существенно отличавшемся от того, к которому привык в Гори. Около шестисот учеников, практически все время (за исключением примерно одного часа в послеобеденное время) находившихся взаперти в строении казарменного типа, которое некоторые называли «каменным мешком», вели строго регламентированную жизнь: в 7.00 — подъем, утренняя молитва, чай, классные занятия до 14.00, в 15.00 — обед, в 17.00 — перекличка, вечерняя молитва; чай в 20.00, затем самостоятельные занятия, в 22.00 — отбой. …По воскресеньям и религиозным праздникам подросткам приходилось по 3–4 часа выстаивать церковные богослужения. Обучение велось в монотонной и догматической манере, которая подавляла всякие духовные потребности. Во главе угла, как и в Гори, была русификация. На занятиях не только вменялось в обязанность говорить по-русски, но запрещалось также читать грузинскую литературу и газеты, а посещение театра считалось смертельным грехом»[160].

Вся атмосфера, господствовавшая в семинарии, не могла не оказать на молодого Сталина чрезвычайно тягостного воздействия, особенно если учесть, что из родительского дома, из привычного горийского бытия он был как бы переброшен в совсем иную среду. В таком возрасте подобные перемены, несомненно, отражаются на любом человеке, тем более, что речь идет о кардинальных переменах в укладе самой жизни. Видимо, поэтому он с самого начала начал испытывать к новой среде неприязнь и нескрываемое отчуждение. Новая жизнь, вернее жизнь в новых условиях, сказались и на его характере, поведении и вообще на мировосприятии. Его товарищи по гимназии впоследствии отмечали, что прежде Сосо был живым пареньком, довольно веселым и общительным, а после поступления в семинарию он стал серьезным, сдержанным, погруженным в себя. Так, Давид Папиташвили вспоминал:

«После вступления в семинарию товарищ Сосо заметно изменился. Он стал задумчив, детские игры перестали его интересовать». Аналогичные оценки дает и Вано (младший брат Ладо Кецховели), хорошо знавший Сосо. Он свидетельствовал: «В этот период характер товарища Сосо совершенно изменился: прошла любовь к играм и забавам детства. Он стал задумчивым и, казалось, замкнутым. Отказывался от игр, но зато не расставался с книгами и, найдя какой-нибудь уголок, усердно читал»[161].

Именно чтение стало, очевидно, на данном этапе его жизненного пути главным средством, с помощью которого молодой Сталин пытался понять и осознать суровую реальность и свое место в ней, свое отношение к новой жизненной среде, тем условиям, которые его окружали. Новые книги будили мысль, ставили перед юношей вопросы, ответы на которые он и пытался найти прежде всего в книгах. Вместе с тем, сопоставление книжных знаний, которые он приобретал, с условиями его реальной жизни ставили перед ним все новые и новые вопросы. И на них найти ответа в книгах было невозможно.

Общеобразовательные предметы, входившие в программу семинарии, развивали его кругозор, но их было явно недостаточно, чтобы получить ответы на интересовавшие его вопросы. Тем более, что программа семинарии была ориентирована на достижение совсем иной цели — подготовить выпускников к церковной деятельности в качестве приходских священников. Библиотека семинарии также была укомплектована книгами в соответствии с ее назначением. Как и все семинаристы до него, Сосо обратился к иным источникам книжной мудрости, благо что в Тифлисе существовала частная «Дешевая библиотека», услугами которой пользовались и семинаристы, хотя это и запрещалось семинарским уставом. Был еще и другой источник «вольных книг» — букинистический магазин. Но книги стоили дорого и были не по карману семинаристам, поэтому молодой Сталин читал книги в самом магазине и благодаря своей прекрасной памяти многое усваивал таким способом.

О том, какие книги он читал, дают представление сохранившиеся записи в так называемом Кондуитном журнале, в который заносились различные нарушения, допускавшиеся семинаристами, и, соответственно, наказания, выпадавшие на их долю за эти нарушения. Сохранились записи, касающиеся молодого Сталина. Вот некоторые из них: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из «Дешевой Библиотеки», книгами из которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго «Труженики моря», где нашел и названный лист».

«Пом. инсп. С. Мураховский. Инспектор Семинарии Иеромонах Гермоген».

«Наказать продолжительным карцером — мною был уже предупрежден по поводу посторонней книги — «93 г.» В. Гюго».

(Запись (в ноябре 1896 г.) в кондуитном журнале Тифлисской дух. семинарии. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В.И. Ленина.)[162].

Вот еще записи аналогичного характера, которые дают представление о круге интересов Сосо. «В 11 ч. в. мною отобрана у Джугашвили Иосифа книга «Литературное развитие народных рас» Летурно, взятая им из «Дешевой Библиотеки»; в книге оказался абонементный листок. Читал названную книгу Джугашвили на церковной лестнице. В чтении книг из «Дешевой Библиотеки» названный ученик замечается уже в 13-й раз. Книга представлена мною о. Инспектору. Пом. Инспектора С. Мураховский».

«По распоряжению о. Ректора, — продолжительный карцер и строгое предупреждение»[163].

«Джугашвили Иосиф (V, I,) во время совершения членами инспекции обыска у некоторых учеников 5-го класса, несколько раз пускался в объяснения с членами инспекции, выражая в своих заявлениях недовольство производящимися время от времени обысками среди учеников семинарии, и заявил при этом, что-де ни в одной семинарии подобных обысков не производится. Ученик Джугашвили вообще не почтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С.А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции.

Помощник инспектора А. Ржавенский». «Сделан был выговор. Посажен в карцер, по распоряжению о. Ректора, на пять часов. И. Д». (Иеромонах Димитрий Абашидзе. — Авт.)

(Запись в кондуитном журнале Тифлисской духовной семинарии за 1898–1899 гг. Экспонат Тбилисского филиала Центрального музея имени В.И. Ленина.)[164]

Один из соучеников Сталина по семинарии П. Талаквадзе рассказал о таком весьма характерном эпизоде, рисующим картину нравов, царивших в Тифлисской семинарии: «Вспоминается 1898 год. Как-то раз, после обеда, мы, ученики, сидели в Пушкинском сквере, около семинарии. Вдруг кто-то закричал: «Инспектор Абашидзе производит обыск у Джугашвили!» Я бросился в семинарию, подбежал к гардеробу, находившемуся в нижнем этаже, где хранились наши вещи в закрываемых нами на замок ящиках.

Войдя в гардероб, я увидел, что инспектор Абашидзе уже закончил обыск. Он взломал ящик Сосо, достал оттуда нелегальные книги и, забрав их под мышку, поднимался на второй этаж здания. Рядом с ним шел Сосо…

Вдруг в это время к инспектору неожиданно подбежал ученик шестого класса Василий Келбакиани и толкнул монаха, чтобы выбить из его рук книги. Это оказалось безуспешным. Тогда Келбакиани набросился на инспектора спереди, и книги тут же посыпались на пол. Сосо и Келбакиани быстро подхватили книги и бросились бежать… Опешивший инспектор Абашидзе так и остался ни с чем.»

(По воспоминаниям П. Талаквадзе. Матер. Тбил. фил. ИМЭЛ.)[165]

Свидетельства такого рода стали достоянием общественности в ходе подготовки к празднованию отмечавшегося в 1939 году 60-летия Сталина. Конечно, можно предположить, что в тот период старались создать чуть ли не идеальный образ молодого Сталина. На первый план, естественно, выдвигались все моменты, связанные с его революционным, бунтарским настроем. Весь подбор материалов должен быть убедить читателей в том, что уже тогда он сознательно и бесповоротно вступил на путь борьбы против царизма. Причем в решающей степени сама датировка этого этапа его жизненного пути была предопределена высказыванием самого Сталина. Речь идет прежде всего о его беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом. Приведем соответствующее место из этой беседы, состоявшейся в декабре 1931 года:

«Людвиг. Разрешите задать Вам несколько вопросов из Вашей биографии. Когда я был у Масарика, то он мне заявил, что осознал себя социалистом уже с 6-летнего возраста. Что и когда сделало Вас социалистом?

Сталин. Я не могу утверждать, что у меня уже с 6 лет была тяга к социализму. И даже не с 10 или с 12 лет. В революционное движение я вступил с 15-летнего возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов, проживавших тогда в Закавказье. Эти группы имели на меня большое влияние и привили мне вкус к подпольной марксистской литературе»[166].

В этой же беседе Сталин коснулся и своего обучения в семинарии, что можно считать редким фактом, поскольку публично он данной проблемы практически никогда не затрагивал. Отвечая на вопрос, что толкнуло его на путь оппозиционности, Сталин сослался на обстановку, царившую в семинарии: «Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения.

Людвиг. Но разве Вы не признаёте положительных качеств иезуитов?

Сталин. Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления дурных целей. Но основной их метод — это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство, — что может быть в этом положительного? Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики… Что может быть в этом положительного?»[167]

Таким образом, приведенные выше свидетельства соучеников Сосо служат как бы наглядной иллюстрацией мыслей, высказанных самим Сталиным почти за десять лет до публикации этих воспоминаний. Дает ли это обстоятельство повод ставить под сомнение достоверность свидетельств его товарищей по семинарии? Думается, что нет. Ведь такого рода свидетельства касаются не одного лишь Сталина. Многие другие ученики, в частности, И. Иремашвили, писавший о Сталине с критических позиций, говорят об этом же.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Семинария

Из книги Иосиф Джугашвили автора Прудникова Елена Анатольевна

Семинария Отцы Тифлисской семинарии очень пеклись о тишине и благолепии. Порядки в учебном заведении были совершенно иезуитские — надзор строжайший, постоянные обыски, кондуит, карцер, вся жизнь на виду друг у друга и у отцов-наставников. Но на деле выходило не то, о чем


4. Образование и наука Просвещение протестантское и католическое. – «Синяя библиотека». – Крестьянин-академик – Коллежи и университеты. – Иезуитские коллегии. – Декарт, Мерсенн, Паскаль, Ферма. – Кунсткамеры. – Семинария

Из книги Повседневная жизнь Франции в эпоху Ришелье и Людовика XIII автора Глаголева Екатерина Владимировна


Семинария Сан-Киприано, откуда отчислили Казанову

Из книги Венеция Казановы автора Нечаев Сергей Юрьевич

Семинария Сан-Киприано, откуда отчислили Казанову После этого Казанова оказался в семинарии доминиканского монастыря Сан-Киприано (San Cipriano). Семинария эта находилась на острове Мурано, а это было равно практически ссылке из города.В семинарии Казанова оказался в марте 1743