ЗИЛ У ПОДЪЕЗДА

ЗИЛ У ПОДЪЕЗДА

Горбачев включил Панкина в состав Политического консультативного совета при президенте и сделал членом Совета обороны. Панкину нравились атрибуты власти — ЗИЛ у подъезда, постоянно сопровождавший министра охранник, секретарь, который встречает у дверей особого — для министра! — лифта. Ему нравилось, что в Кремле ему козыряют охранники, что все вокруг стали предупредительны и внимательны. Он входил в МИД через специальный вход — для министра и его заместителей. И на столе утром лежало отпечатанное на машинке расписание рабочего дня, а в нем перечислены беседы с министрами, премьерами и президентами. Такой взлет действует на любую голову. Тут нетрудно впасть в эйфорию.

Когда Панкин был послом, то не очень уютно чувствовал себя в министерстве. Кадровые дипломаты не жалуют пришлых, а он был политическим назначенцем. Теперь он получил редкую возможность посмотреть на дипломатическую жизнь с другой стороны. Послу при всех преимуществах его положения и его значимости многое неведомо. Он слабо осведомлен о том, что происходит в центре, не посвящен в секреты большой политики. Послы жалуются: пишешь, пишешь в Москву шифровки, а ответа нет… И вдруг недавний посол получает возможность узнать и увидеть, что же происходит с его шифровками.

Но работа министра — тяжкая. Надо провести десяток встреч в день и при этом сохранять остроту восприятия, быстро реагировать, уметь пошутить, не терять спокойствия, поскольку много раз на день надо оказаться перед журналистами и ответить на их вопросы.

Когда он утром садился в свой ЗИЛ, его ждала первая информационная сводка. Более полная уже лежала на рабочем столе. Рядом объемистые папки с расшифрованными телеграммами послов, сообщениями ТАСС, информацией разведки, докладными записками отделов и управлений министерства. В приемной ждут приема послы и старшие дипломаты. А на приставной тумбе телефоны в несколько рядов, и самый главный — аппарат прямой связи с президентом, который может позвонить в любую минуту. Министру помогает обширный аппарат, который фильтрует безбрежный поток информации, отбирает самое главное, помогает разобраться в том, что происходит. И все равно министр должен ежедневно освоить и переварить огромный объем информации.

После августовского путча Горбачев пытался вернуть себе прежнее место в обществе, восстановить отношения с демократическими силами. Но было поздно. К нему относились с недоверием. Он пытался самоутвердиться в постоянных встречах с иностранными гостями. Поэтому он давал Панкину все новые поручения, переговаривался с ним несколько раз в день.

— Не трудно было вести переговоры с коллегами-зубрами, которые не один год занимали пост министра иностранных дел?

— Особых трудностей не ощущал, потому что очень сильно симпатизировали тогда Советскому Союзу, — говорил мне Борис Дмитриевич. — Ведь нам не комплименты говорили, действительно возникло особое к нам отношение, причем искреннее. Потому и казалось, что наступила золотая пора в отношениях с Западом, вообще с внешним миром.

Панкин говорил американскому госсекретарю Бейкеру:

— Давайте договариваться по крупным вопросам. И надеюсь, мы придем к общему пониманию, но заранее хочу попросить вас — даже если окончательная договоренность окажется ближе к вашей первоначальной позиции, чем к прежней нашей, — преодолейте соблазн подтвердить прессе, что мы пошли на уступки. Просто изменились наши представления о мире.

Панкин уже в роли министра подготовил принципиально новые договоры со странами Восточной Европы. В первоначальных проектах содержался параграф, ограничивавший их право вступать в союзы с третьими странами, направленные против другой стороны. Панкин настоял на том, что всем странам должно быть предоставлено право самим выбирать, с кем дружить и союзничать. Поэтому недруги Панкина и говорят, что он первый открыл Восточной Европе дорогу в НАТО.

— Тяга к НАТО возникла позднее, когда появился страх перед Россией, — считает Панкин. — Запретами ничего не решишь. Улоф Пальме говорил так: не может страна чувствовать себя в безопасности, если она не позаботится о безопасности соседей.

Панкин на посту министра отличался решительностью и смелостью — не бежал в Кремль советоваться по каждому поводу, а принимал решения сам. Что он ставит себе в заслугу, подводя итоги своего недолгого пребывания на министерском посту?

Провел международную встречу по правам человека в Москве — через несколько дней после путча. Многим это казалось неуместным, но Панкин настоял и оказался прав. Восторжествовала формула: права человека, интересы личности выше принципа невмешательства во внутренние дела, которым советская власть часто прикрывала свои самые низменные цели.

Подписал с американцами соглашение о прекращении военной помощи противоборствующим сторонам в Афганистане. Это не спасло Наджибуллу, но спасло от лишних трат Россию. Панкин первым встретился с афганскими моджахедами, которые после появления талибов окажутся союзниками России.

Подготовил дипломатическое признание трех Прибалтийских республик — Литвы, Латвии и Эстонии. Дальше упираться было бессмысленно.

Добился принятия решения о восстановлении дипломатических отношений с Израилем. Панкин ударом молотка открыл Мадридскую международную конференцию по Ближнему Востоку. При этом он только-только вдохнул обжигающий политический климат ближневосточного урегулирования. После восстановления дипотношений с Израилем сирийский министр иностранных дел устроил Панкину выволочку. Панкин был возмущен тем, с какой бесцеремонностью ведут себя эти люди, словно не мы их, а они нас снабжают оружием, посылают нам советников и вообще всячески помогают.

На сессии Генеральной Ассамблеи ООН фактически по собственной инициативе Панкин негативно отозвался о печально знаменитой резолюции ООН от 1975 года, которая приравнивала сионизм к расизму. Некоторые члены советской делегации возражали, говорили: мусульманские страны нас не поймут. Панкин подумал и все-таки сказал:

— Необходимо раз и навсегда отказаться от наследия «ледникового периода» вроде одиозной резолюции, в которой сионизм приравнивается к расизму.

Вскоре Генеральная Ассамблея проголосовала за отмену этой резолюции.

Панкин счел необходимым перестроить отношения с Кубой.

— Мне не нравилось, что мы должны кормить Кубу. Когда-то мы болели кубинской романтикой, а кончилось тем, что мы их просто кормили. С какой стати? Вывели нашу бригаду с Кубы. А что ей там делать? Советская бригада находилась на положении заложника. Расчет Фиделя Кастро был циничен и прост: пока на острове есть советская воинская часть, американцы никогда на него не нападут, боясь, что в бою погибнут советские солдаты. Охлаждение с Кубой или, точнее, попытка перевести отношения на более реалистическую основу многих возмутила. Но это, видимо, от полного непонимания реальной ситуации.

Член политбюро Петр Ефимович Шелест еще в начале семидесятых возмущенно записывал в дневник:

«Куба нашей стране обходится очень дорого — около полутора миллионов рублей в день. Действительное же положение на Кубе далеко не такое, как его преподносят нам печать, радио, телевидение. Все это делается в целях пропаганды. Кубинская экономика находится в катастрофическом состоянии, политическая обстановка очень неустойчивая. Пока что мы, Советский Союз, Кубу держим на своем полном иждивении. Ежегодно отправляем на Кубу 900 тысяч, а то и миллион тонн хлеба — одна булка на семью в день. Завозим туда сливочное масло, мясо, картофель, рыбу, лук, растительное масло и другие продукты питания, чтобы прокормить свыше девяти миллионов кубинцев.

По нашим договорам мы обязаны Кубе дать товаров на 750–800 миллионов рублей в 1971 году. Куба нам поставляет товаров на 200 миллионов рублей, и то при условии поставки нам сахара по цене 120 рублей за тонну — это в два раза дороже среднемировой цены. Только на этом мы в год теряем 320 миллионов рублей. Куба только не оплаченных нам кредитов имеет на три с половиной миллиарда рублей, к 1975 году эта задолженность возрастет до шести-семи миллиардов рублей… Кубе мы потворствуем, по многим вопросам кубинцы ведут себя просто безответственно, а мы не найдем мудрости, смелости, благоразумия и, в конце концов, нашей гордости остановиться, осмотреться, что же мы делаем?..»

Что Борис Панкин считает своими ошибками на посту министра?

— Я перебирал самокритично, что и как делал. Но нет — глупостей не наделал.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >